Живые лица

С тех пор и Василий Васильевич [Розанов] нездоров. Впрочем, истощен тоже очень. "Апокалипсис" его до последнего времени выходил. Теперь - не знаю. Думаю, и в продаже его уже нет. Все ведь книги запрещены.
   Окурки собирает... Болен... Странный стал... Жена почти не встает... И Вася, сын, умер...
   Не удивляло. Ничто, прежде ужасное, не удивляло: теперь казалось естественным. У всех, кажется, все умерли; все, кажется, подбирают окурки...
   Удивляло, что кто-то не арестован, кто-то жив.
   Мысли и ощущения тогда сплетались вместе. Такое было странное, непередаваемое время. Оно как будто не двигалось: однообразие, неразличимость дней,- от этого скука потрясающая. Кто не видал революции - тот не знает настоящей скуки. Тягучее удушье.
   И было три главных телесных ощущения: голода (скорее всего привыкаешь), темноты (хуже гораздо) и холода (почти невозможно привыкнуть).
   В этом длительно-однообразном тройном страдании - цепь вестей о смертях, арестах и расстрелах разных людей.

 Раз мы вышли, уже часов в 11, поздно, из Лавры и за оградой ее заблудились. Зима, но легкая оттепель; необозримые снежные пустыри, окружающие Лавру, скользки, точно лаковые, а ухабы по чуть видной дороге - как горы. <...> Я с Розановым <...> оба одинаково скользили, буквально на каждом втором шагу. И он вдруг это заметил.
   Я смеюсь:

• Вы меня держите, Василий Васильевич, или я вас?
• Заметьте! Мы оба скользим! Оба! И не падаем. Почему не падаем? Да потому, что мы скользим не в одну и ту же минуту, а в разные. Вы скользите, когда я стою, а когда я - вы не скользите, и я держусь за вас...
• Ну, вот видите. А если б мы шли отдельно, так уж давно оба валялись бы в снегу.
• Да, да, удивительно... В разные минуты...

- Садитесь, садитесь! Лев Николаевич сейчас выйдет!
Мы уже начали усаживаться, когда из дальней двери налево, шмыгая мягкими ичигами, вышел небольшой худенький старичок в подпоясанной блузе. Длинная блуза топорщилась на осутуленной спине.
Он шаркал довольно быстро, тотчас стал здороваться. Но меня поразило почему-то, что он - маленький. Это - Лев Толстой? Если все бесчисленные портреты, которых мы навидались так, что они точно вросли в нас, если они - Толстой, то этот худенький старичок - не Толстой. Словом - не могу их соединить, нового живого - с неживым и привычным.

Гости в кабинете подбирались все солидные, вероятно, известные (не мне, в то время). Молодежь — дети Полонского со своими гостями, студентами и барышнями, хохотала в смежной комнате, куда была открыта дверь.

Признаюсь: сначала эта смежная комната возбуждала во мне грустную зависть. Ужасно хотелось туда, к ним, где было так весело. Хотелось — и, увы, было невозможно. Что ж такое, что мне лет меньше, чем многим из них; они — петербургская «молодежь» и у них свои дела. Я — другое, я уж литератор, я печатаюсь. Мне надо сидеть в кабинете и слушать, что говорят литераторы.

Безвыходность положения смирила меня. Что ж, постараемся и здесь не скучать. Если бы дверь они, однако, затворяли!