Повести и рассказы

Понял тогда Илья: все, что вливалось в его глаза и душу, что обрадовало его во дни жизни, — вот красота господня. Чуял Илья: все, чего и не видали глаза его, но что есть и вовеки будет, — вот красота господня. В прозрачном и чутком сне, — видел он, — перекинулась радуга во все небо. Плыли в эти небесные ворота корабли под красными парусами, шумели морские бури; мерцали негасимые лампады-звезды; сверкали снега на неприступных горах; золотые кресты светились над лесными вершинами; грозы гремели, и наплывали из ушедших далей звуки величественного хорала; и белые лилии в далеких садах, и тихие яблочные сады, облитые солнцем, и радость святой Цецилии, покинутой за морями…

В этот блеснувший миг понял Илья трепетным сердцем, как неистощимо богат он и какую имеет силу. Почуял сердцем, что придет, должно прийти то, что радостно опаляет душу.

Вот, о Рождестве мы заговорили... А не видавшие прежней России и понятия не имеют, что такое русское Рождество, как его поджидали и как встречали. У нас в Москве знамение его издалека светилось-золотилось куполом-исполином в ночи морозной - Храм Христа Спасителя. Рождество-то Христово - его праздник. На копейку со всей России воздвигался Храм. Силой всего народа вымело из России воителя Наполеона с двунадесятью языки, и к празднику Рождества, 25 декабря 1812 года, не осталось в ее пределах ни одного из врагов ее. И великий Храм-Витязь, в шапке литого золота, отовсюду видный, с какой бы стороны ни въезжал в Москву, освежал в русском сердце великое былое. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его... - разве о нем расскажешь! Где теперь это знамение русской народной силы?!

Да и почитывал, даже за прилавком, про всякие комбинации ума, слабость моя такая, про философию. И вот, смотришь все это самое, елочно-веселое, и…будто это живая сущность! души земной неодушевленности! как бы - и-де-и вещей. И чудится, - тут-то и есть смысл елки, её заманность, детская радость от нее, ро-ждес-ствен-ская радость…как бы рожденье живых вещей! Радует почему, и старых, и младенцев?… Вот оно, чудо Рождества-то! Всегда мелькало…чуть намекающая тайна, вот-вот раскрылась!…Вот бы философы занялись, составили назидающую книгу - «Чего говорит рождественская елка?» - и почему радоваться надо и уповать. Пишу кое-что, и хоть бобыль-бобылем, а елочку украшаю, свечки возжигаю и всякое электричество гашу. Сижу и думаю…в созерцании ума и духа.

Млеком и медом течет великая русская река...

Вот и канун Рождества – Сочельник. В палево-дымном небе зеленовато-бледно, проступают рождественские звезды. Вы не знаете этих звезд российских: они поют. Сердцем можно услышать, только: поют – и славят. Синий бархат затягивает небо, на нем – звездный, хрустальный свет. Где же ты, Вифлеемская?.. Вот она: над Храмом Христа Спасителя. Золотой купол Исполина мерцает смутно. Бархатный, мягкий гул дивных колоколов его плавает над Москвой вечерней, рождественской. О, этот звон морозный... можно ль забыть его?!.. Звон-чудо, звон-виденье. Мелкая суета дней гаснет. Вот воспоют сейчас мощные голоса Собора, ликуя, Всепобедно.

«С на-ми... Бог!..»

Священной радостью, гордостью ликованья, переполнятся все сердца,

«Разумейте язы-и-и-цы-ы...

И по-ко-ряй-теся...

Я-ко... с на-а-а-а-ми Бог!..»

Боже мой, плакать хочется... – нет, не с нами. Нет Исполина-Храма... – и Бог не с нами. Бог отошел от нас.

Не спорьте! Бог отошел. Мы каемся.

Звезды поют и славят. Светят пустому месту, испепеленному. Где оно, счастье наше?.. Бог поругаем не бывает. Не спорьте: я видел, знаю. Кротость и покаяние – да будут.

И срок придет:

Воздвигнет русский народ, искупивший грехи свои, новый чудесный Храм – Храм Христа и Спасителя, величественней и краше, и ближе сердцу... и на светлых стенах его, возродившийся русский гений расскажет миру о тяжком русском грехе, о русском страдании и покаянии... о русском бездонном горе, о русском освобождении из тьмы... – святую правду. И снова тогда услышат пение звезд и благовест. И, вскриком души свободной в вере и уповании, воскричат:

«С нами Бог!..»

Куликово поле…- кто же о нем не слышал! Великий князь Московский Димитрий Иванович разбил Мамая, смертельно шатнул Орду, потряс давившее иго тьмы. А многие ли знают, где это Куликово поле? Где-то в верховьях Дона?… Немногие уточнят: в Тульской губернии, кажется?…Да, на стыке её с Рязанской, от Москвы триста с небольшим верст, неподалеку от станции Астапово, где трагически умирал Толстой, в тургеневских местах, знаемых по «Запискам охотника». А кто удосужился побывать, ощупать, где, по урочищам, между верховьями Дона и Непрядвой, совершилось великое событие? Из тысячи не наберется и десятка, не исключая и местных интеллигентов. Мужики ещё кой-что скажут. Воистину, - «ленивы мы и нелюбопытны».

Как я корю себя из этого прекрасного далека, что мало знал свою родину, не изъездил, не исходил! Не знаю ни Сибири, ни Урала, ни заволжских лесов, ни Светло-Яра…ни Ростова Великого не видал, «красного звона» не слыхал, единственного на всю Россию!…Не побывал и на Бородинском поле, в Печорах, Изборске, на Белоозере. Не знаю Киева, Пскова, Новгорода Великого…ни села Боголюбова, ни Дмитровского собора, облепленного зверями, райскими птицами-цветами, собора 11 века во Владимире-на-Клязьме…Ни древнейших наших обителей не знаем, ни летописей не видали в глаза, даже родной истории не знаем путно, Иваны Непомнящие какие-то. Сами ведь иссушали свои корни, пока нас не качнули - и как качнули!…Знали избитую дорожку - «по Волге», «на Минерашки», «в Крым». И, разумеется, «за границу». В чужие соборы шли, все галереи истоптали, а Икону свою открыли перед самым провалом в ад.