Обратите внимание, что женщины, обладающие внушительной грудью, чаще всего бывают в высшей мере невозмутимы и даже надменны. Еще бы, попробуйте-ка представить себя на их месте, прошу покорно! Нельзя даже опустить глаз (от смущения или просто так), чтобы каждый раз не уткнуться взглядом в этот авангард нашей особы - авангард, хорошо упитанный и привлекающий внимание первого встречного, вместилище нашего сердца и легких, то есть нашей жизни, нашей души! Всегда иметь в поле зрения подобный авангард – да ведь это вскружит голову и самым целомудренным! Помимо того, что эти природные бастионы держат собеседника на расстоянии, несчастный заранее устрашен тем, что про него могут подумать, будто он слишком уж пялится на это великолепие – которое, впрочем, и в самом деле обладает дьявольским свойством притягивать взор.

/«Пилюли и заметки о женщине»/

РАСЧЕТЫ С ОСЕНЬЮ

Вот пейзаж, измученный туберкулезом:
Лед, как ляп в горловине, сдавленной шлюзом,
Это ветер, саднящий лицо морозом,
Это солнце с алым порезом,
Как под наркозом.

Это ветер, смешавший бемоль с диезом,
То рубцующий сердце тихим рассказом,
То дающий волю глухим неврозам, -
Он готов притвориться бризом,
Прокрасться лазом.

Не оплакать ли небо в уборе сизом,
Сено, сухость свою отдавшее грозам,
И белье на веревке под старым вязом?
Звук волынки, подобный грезам,
Стихает разом.

Дань отдав приказам своим, капризам,
Кот следит за луною бывалым глазом,
А тоска овевает меня гипнозом,
Я и сам становлюсь эскизом,
Летучим газом.

И взамен отказам
Былым, обузам,
Предаюсь репризам –
Слезам и музам…

/перевод М.Яснова/

Вечная комедия.
Когда поутру я хотел овладеть ею, она еще раньше, сквозь сон, чувствовала, как я ворочаюсь подле нее, и тогда – 1) она притворялась спящей (преимущество в том, что можно расслабить веки и улыбкой подменить вялую, надутую гримаску, какая бывает при глубоком сне) – 2) затем, когда он бережно овладевал ею, она, еще не раскрывая глаз и не размыкая губ, уступала, потягиваясь, как будто это было первым, естественным движением ее жизни, как будто само тело ее, ее природная суть действовала независимо от нее, ведь сознание еще не прояснилось, - и тогда 3) она вбирала миг самого полного слияния, а потом раскрывала глаза и рот достодолжным образом: ужас во взгляде, ужас в гримаске рта – затем (как бы удостоверяясь, что он – действительно он) – дружеская и отчасти раболепная улыбка, как бы говорившая: «Ах, как некрасиво застигать нас врасплох подобным образом». И далее в том же духе.
И вот на что мы тратим свою жизнь.

/«Пилюли и заметки о женщине»/

РАЗМЫШЛЕНИЕ В СЕРЫХ ТОНАХ

Все утро моросит из тучи неотжатой.
Один как перст, сижу на голом островке,
У самых ног ворчит, ворочаясь в тоске,
Свинцовый океан под шквальные раскаты.

Несутся волны вскачь, гривасты и косматы,--
Их бешеный табун примчится налегке
И распластается бессильно на песке,
Роняя пену с губ, как клочья мокрой ваты.

И небо серое, и морось, и туман,
И ветер хлещущий, и сизый океан,
И ни души кругом. Сижу осиротело,
Не пряча от дождя иззябшего лица,
Сижу и думаю: нет времени предела...
Пространству нет конца... вовеки нет конца...

Свадебное путешествие. В лодке. Она, наклоняясь, смотрится в озеро: «Ах, посмотри, как хороша я на фоне этих чудных небес, синих-пресиних!» - Он улыбается: он знает, что это чудное, синее небо, о котором вздыхаешь, - всего-навсего бесчеловечная, обманчивая пустота, и он также знает, что это прелестное лицо с синими глазами, по которым вздыхаешь, - тоже обманчивая, бесчеловечная пустота, как, в общей сложности, и любовь, и верования. Он отвечает: «Пустота на пустоте». – «Что за невыносимая манера вечно острить», - думает она.

/«Пилюли и заметки о женщине»/