Патологии

Даже не знаю, чем я шевелил, дёргал, дрыгал на этот раз, какой конечностью — хвостом ли, плавниками, крыльями, но уже не мог я, увидевший солнце, покинуть его снова.
И оно явилось мне.

«Кто сказал, что этот город нам подвластен? В разных
углах города спим мы, чужие
здесь, по утрам выбегаем в город, убиваем всех, кого встретим, и снова отсиживаемся…»

– Братья по оружию и по
отсутствию разума! –

Я попросил отца нарисо -
вать богатырей, и он оставил
уже начатую картину, чтобы
выполнить мою просьбу. Я
знал его шесть лет, и он ни ра -
зу ни в чем мне не отказал.

Я не грызу семечки по одной - довольно бестолковое это занятие, а собираю их в ложбинке у щеки. Язык, совсем было тупевший, пока ехали сюда, теперь ловко выполняет свою работу, распределяя, хоть и с ошибками порой, шелуху в одну сторону, а съестное в другую. Я все оттягиваю тот момент, когда можно будет начать жевать, сладостно давя семена, числом, может, около тридцати - больше не получится, а меньше не хочется.

- Бессмысленно бороться со злом - на все воля Божия.

• Если на все Божья воля, так ты не умывайся по утрам: Бог тебя умоет. И подмоет. Не ешь: Он тебя накормит. Не лечи своего ребенка: Он его вылечит. А? Но ты же умываешься, Монах! Ты же набиваешь пузо килькой, презрев Божью волю! Может, Он вообще не собирался тебя кормить?

За безрадостный душевный настрой Язва называет его 'потоскуха' - от слова тоска. Кроме того, у Монаха все валится из рук - то ложку он уронит, то тарелку, что дало основание Язве называть его 'ранимая потоскуха'. Утром Монах, спускаясь по лестнице, упал сам, и Язва тут же окрестил его 'падучей потоскухой'.

- Я люблю тебя, - говорил я.

• И я тебя, - легко отвечала она.
• Нет... Я люблю тебя патологически. Я истерически тебя люблю...
• Там, где кончается равнодушие, начинается патология, - улыбалась она.

Сделай как надо - и все будет, как хочешь.
Саня Скворец

Отца ждала работа – он занимался оформлением районного кинотеатра, районной администрации, рисовал афиши, плакаты, некрасивого Брежнева и красивого Ленина.

Семеныч – лицо героическое. Весь в медалях – «парадку» не поднимешь. Говорят, в Афганистане он вместе с подбитой вертушкой грохнулся на горы. Потом в Чернобыле на самую высокую заводскую трубу советский флаг водрузил: в честь победы над ядерным реактором. За это ему квартиру дали. Потом у него волосы опали, и не только. И жена ушла.

Какой же она ребенок, господи, какая у меня девочка, сучка, лапа.

Даша быстро закрывала глаза, но зрачки уже не умели жить бесстрастной ночной жизнью и оживали снова. Так два козленка выпрыгивают из зарослей лопухов и крапивы поняв, что пришел хозяин.

Сны мне снились одни и те же. Сны состояли из запахов.
Влажно и радужно, словно нарисованный в воздухе акварелью, появлялся запах лета, призрачных ночных берез, дождей, коротких, как минутная работа сапожника, нежности. Затем густо и лениво наплывал запах осени, словно нарисованный маслом, запах просмоленных мачт сосен и осин, печали. Белый, стылый, неживой, нарисованный будто бы мелом, сменял запах осени вкус зимы. Сны – сбывались.

Сидя на набережной, мы едим мороженое и смотрим на воду. Она течет.
– Когда она утечет? – спрашивает мальчик.
«Когда она утечет, мы умрем», – думаю я и еще, не боясь напугать его, произношу свою мысль вслух. Он принимает мои слова за ответ.
– А это скоро? – видимо, его интересует, насколько быстро утечет вода.
– Да нет, не очень скоро, – отвечаю я, так и не определив для себя, о чем я говорю, – о смерти или о движении реки.

Мы стоим тяжело дышащей, дурноглазой толпой.

• Я ненавижу мою мать! Если бы она меня не родила, я бы не умер! - неожиданно выкрикивает кто-то рядом. Его то ли обнимают, то ли начинают душить - не вижу. Отворачиваюсь - не знаю отчего - брезгливо или боясь, что закричу сам...