Мои университеты

Я обещал терпеть. Это очень трудно. Меня давит эта жизнь,нищая,скучная,вся в суете ради еды,и я живу как во сне.
Иногда мне думается:надо убежать! Но стоит окаянная зима,по ночам воют вьюги,на чердаке возиться ветер,трещат стропила,сжатые морозом,-куда убежишь?

Злоба - что лёд, до тепла живёт!

Господь - скуповат, он за года минутами платит. Он процента не признает.

Все люди изнашиваются и - погибают, это естественно; но нигде они не изнашиваются так страшно быстро, так бессмысленно, как у нас на Руси...

Эта постоянная смена людей ничего не изменяет в жизни парохода, новые пассажиры будут говорить о том же, о чём говорили ушедшие: о земле, о работе, о боге, о бабах, и теми же словами.

Я, конечно, знал, что люди вообще плохо говорят друг о друге за глаза, но эти говорили обо всех особенно возмутительно, как будто они были кем-то признаны за самых лучших людей и назначены в судьи миру. Многим завидуя, они никогда никого не хвалили и о каждом человеке знали что-нибудь скверное.

- Маленьких всегда бьют? - спрашивал я.
Бабушка спокойно отвечала:

• Всегда

У всех людей, которые долго живут в одном доме, лица становятся одинаковыми, - сказал он однажды; я записал это в свою тетрадь.

- Там у вас студенты много балакают о любви к народу, так я говорю им на это: народ любить нельзя. Это - слова, любовь к народу...
Усмехнулся в бороду, пытливо глядя на меня, и начал шагать по комнате, продолжая крепко, внушительно:

• Любить - значит: соглашаться, снисходить, не замечать, прощать. С этим нужно идти к женщине. А - разве можно не замечать невежества народа, соглашаться с заблуждениями его ума, снисходить ко всякой его подлости, прощать ему зверство?

Долго спустя я понял, что русские люди, по нищете и скудости жизни своей, вообще любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными. В бесконечных буднях и горе – праздник и пожар – забава; на пустом лице и царапина – украшение…