М. М. Пришвин. Дневники. 1948-1949

«15 Сентября.
<…>
Спрашивается, возможно ли религиозное понимание материализма, т.е. что, например, свойство священной материи в своем движении превращать количество в качество мысли является божественной личностью Христа («им же вся быша»).
(Старик «дедушка» наш этим и занят: хочет вместить православное богослужение в краткий курс истории партии.)»

(С. 250).

Пришвин в эти годы жил той же одухотворённой природой жизнью (здесь и не только лес, но и любимые собаки), однако не мог отрешиться от житейских невзгод. Судьба его книги зависела от произвола советских литературных «генералов»: Симонова, Панферова, Федина.

«Говорят, что Симонов сделал головокружительную карьеру в какие-то 5 лет, в то же время сделался стариком, что живет он в каком-то трансе и пишет в один вечер свои пьесы»

(С. 582).

Не имея возможности повлиять на них, Пришвин находился в состоянии неизвестности, постоянно гадал и надеялся. Под знаком этой длящейся муки прошли 1948 и 1949 годы.

Но было и другое: тревога и любовь по отношению к жене, ухаживавшей за умирающей матерью...

Примечательны рассуждения Пришвина о литературе, причём не только ему современной:

«Дети Льва Толстого были совсем не так плохи, как говорят, но в примере великого человека они стали примерными представителями пошлости»

(С. 583).

Возвращался Пришвин к дореволюционной литературе: переосмысливал и фактически заново открывал творчество В. Розанова, в своё время выгнавшего автора дневника из гимназии; читал Хомякова. Ляля, жена писателя, зачитывалась К. Леонтьевым. И это всё в чудную эпоху борьбы с космополитизмом!