Жизнь

- Невеселая штука - жизнь.

• Что поделаешь, дочурка, мы над ней не властны.

Как часто мы ошибаемся в людях

Кто может измерить когда-нибудь всю извращенность женской чувственности

Ничего нет ужасней когда мы став старыми начинаем перетряхивать свою молодость

Это и были макИ, непроходимые заросли вечнозеленых дубов, можжевельника, толокнянки, мастиковых деревьев, крушины, вереска, самшита, мирта, букса, спутанные, как копна волос, сплетенные между собой вьющимся ломоносом, гигантскими папоротниками, жимолостью, каменным розаном, розмарином, лавандой, терновником, которыми склоны гор обросли, точно густым руном.

Барон и Жанна стояли не шевелясь и следили, как исчезают во мраке эти люди, которые каждую ночь уходили в море, навстречу смерти, чтобы не умереть с голоду, и все же были бедны настолько, что никогда не ели мяса.

Не надо, сударыня, не говорите так. Вам попался плохой муж, только и всего. Да правду сказать, разве можно выходить замуж, не узнавши толком своего нареченного.

Ее заколотят в гроб, зароют, и все будет кончено. Ее больше нельзя будет видеть. Да как же это возможно? Как возможно, что не станет ее мамы? Этот дорогой образ, самый родной, знакомый с той минуты, как впервые раскрываешь глаза, любимый с той минуты, как впервые раскрываешь объятия, это великое прибежище любви, самое близкое существо в мире, дороже для души, чем все» остальные, — мать, и она вдруг исчезнет.

Первое начиналось со слов: "Моя малютка", другое -- "Моя душенька", в дальнейших стояло: "Дорогая детка", "Моя милочка", "Родная моя дочка"; затем: "Дорогое дитя", "Дорогая Аделаида", "Дорогая дочь" -- в зависимости от того, были ли они адресованы девочке, девушке или, позднее, молодой женщине.

Она была подвержена всем причудам одиноких людей. Перестановка любого предмета раздражала ее.

Как величаво это море, где реет сумрак и стольким жизням грозит гибель!

У сердца есть загадки, недоступные разуму.

... а все-таки я люблю гулять в одна, так приятно мечтать в одиночестве.

Любовь! Два года уже нарастал в ней страх приближающейся любви. Теперь ей дана свобода любить; только надо встретить его. Его!
Какой он будет? Этого она не представляла себе и даже не задумывалась над этим. Он будет он, вот и все. Она знала одно, что будет любить его всем сердцем, а он - обожать ее всеми силами души.

Она часто думала об этом, спрашивая себя, как могло случиться, что после того, как они встретились, полюбили друг друга и женились в порыве страсти, они вдруг оказались совсем чуждыми друг другу, словно никогда не спали рядом.

Она вовсе не ощущала тех бурных порывов всего существа, тех безумных восторгов, тех величайших подъемов, которые считала присущими страсти; но ей казалось все-таки, что она начинает любить его, потому что порою она вся замирала, думая о нем, - а думала она о нем постоянно.

Они чувствовали себя счастливыми друг возле друга, потому, быть может, что думали один о другом.

Et le souvenir saisit Jeanne de cette nuit passée à la fenetre lors de son arrivée aux Peuples. Comme c'était loin, comme tout était changé, comme l'avenir lui semblait différent.

Quand le baron survenait en ces instants de melancolie, il murmurait: "Jeanne, ma cherie, si tu m'en crois, bruletes lettres, toutes tes lettres, celles de ta mere, les miennes, toutes. Il n'y a rien de plus terrible, quand on est vieux, que de remettre le nez dans sa jeunesse". Mais Jeanne aussi gardait sa correspondance, preparait sa "boite de reliques", obeissant, bien qu'elle differat en tout de sa mere, a une sorte d'instinct hereditaitre de sentimentalite reveuse.

Une force inconnue faisait se rencontrer leurs yeux, qu'ils levaient au même moment, comme si une affinité les eut avertis; car entre eux flottait déjà cette subtile et vague tendresse qui nait si vite entre deux jeunes gens, lorsque le garçon n'est pas laid et que la jeune fille est jolie.

La baronne, peu a peu, s'endormait. Sa figure, qu'encadraient six boudins reguliers de cheveux pendillants, s'affaissa peu a peu, mollement soutenue par les trois grandes vagues de son cou, dont les dernieres ondulations se perdaient dans la pleine mer de sa poitrine.