Скрещение судеб

"Впрочем, считаю, что предаваться чрезмерным ламентациям - недостойно и скучно. Кроме того, бессмысленно бередить свою рану - и тут подтверждается то, о чем я всегда говорил: что самый худший враг человека - это он сам, иными словами, очень многое в моей судьбе зависит от меня самого, от того настроения, которое я буду поддерживать или, наоборот, с которым буду бороться.

Надо быть мужественным, но это - не все. Переносить испытания не так уж тяжело, но надо еще иметь веру во что-то, надо уметь надеяться, надо мечтать о будущем, и это-то мое слабое место. Я умею лишь вспоминать о прошлом, ибо лишь в нем я был счастлив, а настоящее, так сказать, подвело. Прошлое ушло безвозвратно; настоящее, хоть и понятно, но, по-видимому, недостаточно, чтобы быть принятым и прочувствованным; будущее же для меня - лишь конгломерат пустых слов и понятий, лишенных конкретного содержания: да, все будет лучше, но как, кому и когда - знак вопросительный.

Я вспоминаю Марину Ивановну в дни эвакуации из Москвы, ее предсмертные дни в Татарии. Она совсем потеряла голову, совсем потеряла волю, она была одно страдание. тогда совсем не понимал ее и злился на нее за такое внезапное превращение... Но как я ее понимаю теперь! Теперь я могу легко проследить возникновение и развитие внутренней мотивировки каждого ее слова, каждого поступка, включая самоубийство. Она тоже не видела будущего и тяготилась настоящим, и пойми, пойми, как давило ее прошлое, как гудело оно, как говорило! Я уверен, что все последнее время существования М.И. было полно видениями и картинами этого прошлого; разлад все усиливался; она понимала, что прошлое затоптано и его не вернуть, а веры в будущее, которая облегчила бы ей жизнь и оправдала испытания и несчастья, у нее не было."

Из письма Георгия Эфрона к Муле, 1943 г., Ташкент

Велись споры о жизни, о литературе. У Марины Ивановны есть одна интересная запись, сделанная в те дни:

«...Еще был спор (но тут я спорила — внутри рта) — с тов. Санниковым, может ли быть поэма о синтетическом каучуке. Он утверждал, что — да и что таковую пишет, потому-что все — тема. («Мне кажется, каучук нуждается не в поэмах, а в заводах», — мысленно возразила я.) В поэзии нуждаются только вещи, в которых никто не нуждается. Это — самое бедное место на всей земле. И это место — свято. (Мне очень трудно себе представить, что можно писать такую поэму — в полной чистоте сердца, от души и для души.)»

«Бог наделил меня самой демократической физикой. Я все люблю — самое простое». Ее вечное стремление к людям — и ее самоотталкивание от людей»

посещение Белкиной дачи А.Толстого (взять интервью):

"по дороге на вокзал я встретила Алексея Алексеевича Игнатьева, и он, узнав, куда и зачем я еду, зарокотал, грассируя:
— Алешка хам, он вас не примет, я его знаю! И какой он граф? Он вовсе и не граф...— сказал Алексей Алексеевич, так гордившийся своей родословной и с таким недоверием относившийся к родословной других.— Я позвоню ему, езжайте, я прикажу ему вас принять!
Алексей Николаевич и действительно не захотел меня принимать, хотя и был предупрежден и дал согласие. Он посмотрел на меня сверху, с лестничной площадки, выйдя из своего кабинета, и потом скрылся, захлопнув дверь. Я стояла внизу, под лестницей, наследив на зеркальном паркете валенками. /.../ я выглядела совсем девчонкой и явно была не в тех рангах, в которых надо было быть для беседы с маститым писателем, /.../ он наотрез отказался вести со мной разговор.

Его молодая супруга Людмила Ильинична, сверкая брильянтами, в накинутой на плечи меховой пелеринке бегала по лестнице, стуча каблучками, и, щебеча, пыталась сгладить неловкость положения./.../ Спас телефонный звонок: Людмила Ильинична сняла трубку и я поняла, что это звонил Алексей Алексеевич.

— Да, да, конечно, мы очень рады, уже приехала, я сама отвезу ее на машине в Москву, я вечером туда еду... Мне было предложено раздеться, снять мои злополучные валенки, Алексей Николаевич меня принял любезно, куря трубку, и мы беседовали часа полтора или два.

<...>

Я боялась этих святых, а чертик был такой свой, домашний, маленький, с копытцами, с рожками, как у козленка, с длинным хвостом, я очень его жалела, и он понимал это и приходил ко
мне в комнату греться в камине. Когда угли уже гасли и синий дымок шел от них, я вдруг замечала — он тут, он лежит, свернувшись клубочком, поджав ноги, подобрав хвост, спит. И я начинала говорить шепотом, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить его, а мать сердилась на меня, не понимая в чем дело...

<...>
Но молодость требует утех, и так не хочется верить, что где-то там, за углом, тебя может подстерегать судьба.

<...>
Мысль — молния, чувство — луч самой дальней звезды.

<...>
Я убедилась в том, что именно в любви другому никогда нет до меня дела, ему дело до себя, он так упоительно забывает меня, что, очнувшись,— почти что не узнает. А моя роль? Роль отсутствующей в присутствии?

<...>
Но в глубокие часы души... все мои опыты, все мои старые змеиные кожи — падают.

<...>«Друг, я не маленькая девочка (хотя в чем-то никогда не вырасту), обжигалась, горела, страдала — все было,— но ТАК разбиваться, как я разбилась о Вас, всем размахом доверия — о стену! — никогда. Я оборвалась с Вас, как с горы...

<...>

Для меня нет чужих: я с каждым — с конца, как во сне, где нет времени на предварительность.

<...>

Лидия Моисеевна Поляк, литературовед, друг Тагера, рассказывала мне, как она пришла за какой-то нужной ей справкой в Союз, так как уезжала с мужем в Йошкар-Олу, куда тот был приглашен заведовать кафедрой. В Союзе она увидела Марину Ивановну и была удивлена, что та сразу ее узнала, они только один раз встретились случайно у Тагера. Марина Ивановна подошла к ней и задала все тот же вопрос об эвакуации и, услышав, что Поляк уезжает в Йошкар-Олу, попросила:
— Возьмите меня в качестве домработницы...

Мы столкнулись на Поварской, почти у самого входа в клуб, под липами, и первые слова её были:
– Как, вы ещё не эвакуировались? Это безумие! Как вы можете?.. Вы не имеете права, вы искалечите ребёнка! Вы должны бежать из этого ада! Он идёт, идёт, и нет силы, которая могла бы его остановить, он всё сметает на своём пути, всё рушит... Надо бежать... Надо...
Она схватила меня за руку, и это был такой страстный монолог и такой вихревой полёт в её выси, что, конечно же, я не поспевала за ней... Тут были и Франция, и Чехия, и гибель Помпеи, и трубный глас перед Страшным судом, и погосты, погосты, пепелища, и крик новорожденного ребёнка, что относилось явно ко мне. Она говорила, что, может быть, это величайшее счастье – дать жизнь ребёнку именно в такую пору и утвердить его появлением вечное, беспрерывное течение жизни! Но жить в этой жизни чудовищно! И что, рожая детей, мы, быть может, совершаем величайшую ошибку, потакая этой беспрерывности жизни... Нет, я не берусь передать, что она тогда говорила, мне казалось, что я запомнила главное, но, может, это было вовсе и не главное. Помню, что она заклинала меня уехать немедленно, завтра же, в Чистополь, в Елабугу, куда угодно, только бежать из Москвы, пока ещё не поздно, иначе погибну и я, и ребёнок! Она была на пределе, это был живой комок нервов, сгусток отчаяния и боли. Как провод, оголённый на ветру, вспышка искр и замыкание... И ещё мне казалось, что это она не меня уговаривает и не мне она это всё говорит – это она сама себе говорит, сама себя убеждает... И ещё она говорила, она требовала, чтобы я всё записывала, ничего не упуская, записывала каждый день, каждый час, ведь должно же хоть что-то остаться об этих днях! Ведь не по газетным же фельетонам (на все статьи в газетах называла фельетонами), всегда лживым и тенденциозным, будут потом узнавать о том, что творилось на земле...

...И что-то нудила о зажигалках, о пожаре и о том, как страшно горела книжная палата на Новинском, то есть на улице Чайковского, почти рядом с площадью Восстания, и мы с отцом, только выйдя из бомбоубежища, из Вдовьего дома, пошли смотреть на пожар; это был наш любимый особнячок, изящный, лёгкий ампир с полукруглой галереей, весь набитый книгами. Десятки пожарных машин не могли совладать с огнём, и в ночное небо, когда рухнула крыша, выстреливали из огня с туго набитых полок огненные книги, и на секунду там, в вышине, раскрывались огненные страницы с чёрными прочерками строк и тут же возвращались на землю горсткой искр. Вот так же будет гореть и наш дом, и так же будут выстреливать в небо книги...

И, как всегда при встречах с Мариной Ивановной, тоскливо щемило сердце, и ледяным холодом вечности веяло с её высот, и встреча с ней растравляла душу и растревоживала лениво спящий ум, и заставляла думать о том, о чём не очень-то хотелось думать... И то ли от незрелости, то ли от необдержанности знаниями и неумения мыслить и понимать, и видеть всё вокруг без шор, которые надеты были ещё в школе, но так хотелось верить, а главное – верилось в то, что мы совсем иные, что мы единственные в мире и строим совершенный мир, мы строим и построим этот мир и воспитаем совершеннейшего человека на совершеннейшей земле, и будет всё иначе! А что вокруг не так приглядно, не так уже так, – то, что же делать, опять же в школе нас учили: лес рубят – щепки летят. И добровольно сами превращались в щепки...

...И небывалая лёгкость, беззаботность, безоблачность тех лет, и небывалая синь моря, небывало ясное небо... Жизнь вдруг выдаст от щедрот своих – и поверишь: так будет вечно, так надо, так суждено... А потом год за годом, час за часом – расплата, всё сполна, по счетам, с лихвою, с процентами. На том свете с тебя уже не взыщешь!
Я шла сзади и тихонько поддакивала, Марина Ивановна обернулась и, глядя куда-то мимо, сказала:
– Ну, вам ещё рано, выживёте в кредит. Ваш час ещё придёт.
И он пришёл, и довольно скоро... А тогда я выпалила:
– И за то, что поэт, взыщется?!
– Ещё бы, три шкуры сдерётся!