Огнеглотатели

Потом мы с ним сидели и смотрели телевизор. В России и в США проходили испытания ядерной бомбы. Президент Кеннеди стоит за трибуной, потом что-то шепчет какому-то генералу, перебирает какие-то бумаги, говорит о нашей решимости, нашей растущей мощи. Говорит, что, если нас вынудят, мы пойдем на все. А Хрущев как сожмет кулак, как стукнет по столу, как зыркнет. А потом стали показывать то, что обычно показывают в таких репортажах: ракеты, которые собираются запустить, самолеты, которые того и гляди взлетят, ядерный гриб, вой ветра, разрушенные города.
Папа сплюнул в огонь. Потом выругался, зажег новую сигарету.
— Как будто им мало, — говорит. — Мало такого вот покоя, такой вот красоты, такого вот мира. Ты их послушай. Воют, как зверюги кровожадные.

— У тебя жизнь будет другая, — сказал он. — Ты можешь делать что хочешь. Ехать куда хочешь. Весь мир — твой. Тебе повезло, ты свободен.
Мы оба посмотрели в небо.
— Вот только бы войны не было, — сказал папа. — Только бы не начался заново этот идиотизм.
Я сунул руку в карман, дотронулся до расколотого сердечка.
«Господи, прошу тебя, — сказал я про себя, — пусть больше не будет бомб, не будет войн».
— Господи, прошу тебя, — сказал папа. Убрал противогаз обратно в коробку, дотронулся до Марииного венца, потом обнял меня за плечи. — Не допустят люди такой глупости. По новой — не допустят.

Кили-Бей. Крошечный уголок мира. Для вселенной — ничто. Так себе местечко, угольный пляж возле угольного моря. Я знаю: не нам что-либо менять. Может, и вообще никто ничего изменить не в силах. Что бы ни случилось, звезды будут сиять как прежде, солнце будет светить как прежде, а Земля — вращаться в черной пустоте. Но я живу именно здесь, и здесь живут люди, которых я люблю, и все то, что я люблю, — тоже здесь. Мама и папа. Айлса Спинк, и мистер Спинк, и Лош, и Йэк. Их пони Уилберфорс. Олененок, с которым случилось чудо. Джозеф Коннор, его мама и папа. Дэниел Гауэр, его мама и папа, Макналти в дюнах. Крабы, моллюски, улитки из луж в камнях, вода, стайки рыб в море, тюлени, дельфины, которых мы иногда видим, медузы, все песчинки до последней, все до последнего кусочки угля. Хлипкое кафе на пляже, „Крыса“, почта, сосны, маяк, его вращающийся прожектор, дюны, дачные домики. Лисы и барсуки, олени и крысы, кроты и полевки, черви и многоножки, и гадюки, которые летом выползают на тропинки, осы и пчелы, бабочки и мотыльки. Вороны и коноплянки, жаворонки и чайки. Куры и яйца, горох, помидоры и малина. Хризантемы, боярышник, остролист, березы. Всё мне не перечислить, но ты спаси их.

Если. Если бы Кеннеди или Хрущев отдали в ту ночь приказ пустить ракеты… Если бы какой-нибудь генерал в каком-нибудь подземном бункере, или командир какой-нибудь подводной лодки на самом дне моря, или летчик в каком-нибудь самолете потерял рассудок от напряжения и сам, по своей воле, нажал на кнопку… Если бы забарахлил какой-нибудь примитивный компьютер… если бы корабли, следовавшие на Кубу, так бы и шли на Кубу… Если… если… я бы тогда не сидел здесь, рядом со старой лампой из Лурда, и не писал эту историю. И не осталось бы повести о том, что произошло в Кили-Бей осенью 1962 года. Может, и вовсе бы ничего не осталось, никакого мира, лишь обугленный, изуродованный комок отравленной земли, отравленного воздуха и отравленной воды, и он продолжал бы вращаться в пустоте и тьме космоса. Конец истории. Конец всех историй. Ни меня, ни вас — никого. Но никто не нажал на кнопку. Корабли повернули вспять. Мы сделали шаг назад от ворот ада.