Тем, кто, не задумываясь, повторяет слова «герои гражданской войны», просто необходимо прочитать эту книгу. Алексей Константинович Туманский и есть яркий представитель большевистской накипи, всплывшей на волне октябрьского переворота. Еще вчера он водил дружбу с представителями меньшевиков, которых на самом деле было большинство, а уже сегодня готов уничтожать их. Причем уничтожать по жестокому, порою не задумываясь о том, что жертвами могут стать и его собственные родные и близкие. Все мифы о безобидных, киношных войнушках между красными и белыми разбиваются в прах об откровения Алексея Константиновича. Сперва он описывает, роняя скупую мужскую слезу, жалких представителей сторонников белогвардейцев. Говорит, что они всего лишь бедные крестьяне, которых силой заставили воевать, под угрозой расстрела выгнали в чистое поле для создания антибольшевистской массовки. А потом в красках описывает то, как он их бомбит. Причем не просто сбрасывает на крестьян бомбы. Он сбрасывает на людей специальные стрелы. «Относительно стрел надо пояснить, что, падая отвесно с высоты более 1000 метров, они пробивали насквозь всадника с конем; падение стрел сопровождалось отчаянным визгом, что угнетающе действовало на людей...». Когда ему поручают осуществить бомбардировку Минска, его родного города, то он с готовностью козыряет и говорит «есть!». Правда, внутренние сомнения его все-таки гложут. «Читатель, вероятно, без труда поймет мое состояние: в Минске находились возвратившиеся из Владимира моя мать, младший брат Лева, Степан Афанасьевич Янченко Недалеко от Брестского вокзала жили мои друзья и товарищи: семья Загурских, Маковских, Тыдман и многие другие. А нам предстояло обрушить удары именно на железнодорожный узел». Точно также, как Туманский готов был подвергнуть своих близких бомбардировке, он, а точнее его большевистская узколобость, подставил под катастрофу АНТ-20 18 мая 1935 года. Благин, который явился причиной катастрофы, был едва ли не протеже Туманского. Несмотря на все его отрицательные личностные характеристики и сомнительное искусство пилотирования, Туманский сам признается в том, что он не высказался против участия Благина в том знаковом полете. «Во время службы в дивизионе кораблей «Илья Муромец» мне, например, не раз приходилось отстранять Благина от полетов за грубейшие нарушения правил летной работы. И я не помню других его объяснений, кроме: «А так веселее, я скучать не люблю!» Благина потом все таки уволили из ВВС, но взяли в ЦАГИ. « Как попал он в коллектив ЦАГИ, куда летчики вообще-то принимались с большим разбором, — другая необъяснимая загадка...» Но ведь большевики – это одна большая загадка. А потом получилось вот что:
«Командир «Максима Горького» Михеев еще на земле предупредил Благина: «Не вздумай фигурять!» А Благин, едва взлетев, стал носиться возле эскортируемого корабля подобно сумасшедшему. В его действиях не было ни замысла, ни порядка. Создавалось впечатление, что, под объективом нацеленного на него аппарата, Благин решил разом наверстать все, чего тщетно домогался многие годы — легкой славы, дешевой популярности... Весь его пилотаж поражал Чулкова ужасающей безграмотностью: был торопливым, грубым, неосмотрительным, лишенным трезвого профессионального расчета; казалось, что летчик находился в каком-то ослеплении. С бесшабашной отчаянностью бросил Благин свой истребитель в короткое пике за хвостом «Максима», пронесся под его животом и, оказавшись впереди, резко хватанул ручку на себя, намереваясь описать вокруг гиганта «мертвую петлю». Начальная скорость истребителя И-5 была недостаточной, ввод в «петлю» — грубым: в верхней мертвой точке самолет завис и, потеряв скорость, неуправляемой глыбой рухнул вниз, на медленно проплывающий под ним корабль. Удар пришелся по среднему мотору правой группы. Мотор был сбит, сорван и отвалился, а сам истребитель застрял в развороченном крыле. Гигант выдержал этот страшный таран и, немного накренившись, стал разворачиваться в сторону Тушинского аэродрома; казалось, он устоит, вынесет на своем могучем крыле эту ужасную ношу...
Все дальнейшее исчислялось секундами.
Находившийся рядом оцепеневший Чулков увидел, как вдруг оторвалась хвостовая часть почти торчком стоявшего на крыле истребителя и с силой врезалась в стабилизатор и руль поворотов «Максима Горького». Машина вздрогнула, в последнем, полном силы напряжении пытаясь противостоять внезапным ударам в самые уязвимые ее места... Но, как позже выяснилось, трос управления элеронами был перебит уже в самый первый момент, и, потеряв поперечную устойчивость, гигант рухнул вниз…»
Фотография, сделанная за несколько секунд до столкновения
Во время войны, такие же Благины и потакавшие им Туманские, сперва разводили горячую деятельность, а потом снова лили слезы сожаления. К своему народу они не могли относиться иначе как к чему-то чужеродному. Оно и понятно, ведь гражданская война на могла не оставить своей печати на их сознании. Туманский, некогда радостно рапортующий самому Ленину о разработанных им принципах бомбардировки своих соотечественников, потом с грустью констатирует не совсем хорошее отношение к людям во время ВОВ. «Но видеть то, что творилось на новом месте, было еще тяжелее. Вся территория завода была до отказа забита привезенными из Москвы и сваленными кое-как станками, заготовками и другими ценнейшими материалами. Больно до слез было глядеть на все это, брошенное под открытым небом и засыпанное снегом. Казалось, никакие силы уже не смогут вдохнуть жизнь в застывший металл. А в каких условиях оказались первое время наши люди, переехавшие сюда с семьями! Они поселились в театрах и клубах, спали вповалку, не имея кроватей, стульев, вообще первых предметов обихода. Потом наспех были построены фанерные бараки, но зима 1941/42 года оказалась настолько жестокой, что жить в них стало почти невыносимо: топили на воздух. С продовольствием обстояло не легче. Каждый летчик обзавелся целлофановым мешочком, в котором относил домашним сухую часть своего суточного пайка.»
Страшно то, что, оказывается все можно объяснить либо случайностью, либо недосмотром. В крайнем случае, достаточно просто сказать «простите меня, люди добрые» и можно идти дальше по широкому, большевистскому пути. Оставляя позади себя трупы настоящих героев. Таких, как, например, Владимир Михайлович Петляков, талантливый авиаконструктор.
«Причины нелепой гибели конструктора и по сей день остаются не совсем понятными. По служебным делам В. М. Петляков должен был срочно вылететь из Поволжья в Москву. На площадке завода имелось два самолета Ли-2, предназначенных специально для почтово-пассажирской связи с Москвой. Почему Владимир Михайлович не обратился ни к директору завода, ни к начальнику военной приемки, в ведении которых находились Ли-2, остается совершенно непонятным, если не считать застенчивость и необычайную деликатность Владимира Михайловича. Почему он, никому не сказав ни слова о своем отлете, попросился на один из Пе-2, в составе большой группы перегонявшийся через Москву на фронт? Почему, несмотря на свирепые морозы, был одет легко, в демисезонное пальто и ботинки? На эти вопросы никто не мог ответить. Командир перегоночной группы, думая, очевидно, что его просит об услуге рядовой работник завода, посадил Владимира Михайловича в первый подвернувшийся под руку самолет, экипаж которого оказался недостаточно опытным. Оторвавшись от земли, самолет быстро полез вверх, вошел в низкую облачность и через несколько минут, делая, как можно было определить по звуку мотора, круг над аэродромом, вывалился из облаков. В беспорядочном падении, с полностью работающими моторами, машина врезалась в землю. Гибель всего экипажа и конструктора произошла мгновенно…»
«Великие» ленинцы думали, что из искры может возгореться пламя, но даже не задумывались о том, что не может родиться добро от зла и наоборот, как говаривал Омар Хайям. Аминь!
1 понравилось
