Жозеф Фуше

Фуше в высшей степени честолюбив, но не тщеславен; он стремится к власти, но не соблазняется видимостью.

Ведь еще не ясно – двинется ли революция вперед или отхлынет назад.

Истинный сын моряка, он ждет попутного ветра, чтобы оказаться на гребне волны, и до времени задерживает свой корабль в гавани.

Он признает только одну партию, которой остается верен до конца: ту, которая сильнее, партию большинства.

Ամեն հեղափոխության մեջ, հաղթանակը հասնում է ոչ թե առաջինին, ոչ թե սկսեցին, այլ միշտ միայն վերին, այն վերջացնողին և որպես ավար զավթողին։

Հարուստը չի կարող լինել իսկական հեղափոխական, որովհետև հարուստները իրենց միշտ կհամարեն մարդկանց առանձնահատուկ տեսակ։

Только в очень редких случаях короли считают себя обязанными выполнить то, что они обещали, будучи претендентами на престол.

Да, Жозеф Фуше, новый министр полиции христианнейшего короля. (...).

Из всех сумасшедших прыжков его акробатического характера это самый дерзкий, но он станет его последним сальто-мортале на политической арене.

Отныне Франция опять королевство. (...).

Завершается удивительнейшая драма нового времени, революция и ее ослепительная фантасмагория – шествие Наполеона через мировую историю. Эпоха героических авантюр угасла, начинается эпоха мирных буржуа.

Низменные души не выносят свободы, они неизменно бегут от нее обратно в рабство.

Проворно, ловко и терпеливо взобрался он по тысяче ступеней, но на последней неуклюже и совсем зря опустился на колени и полетел стремглав вниз.

И совершенно так же, как Наполеон, Фуше не способен отойти от власти хотя бы минутой раньше, прежде чем его оттолкнут.

Впервые все нити судеб всего мира совершенно открыто и свободно проходят через его руки.

Все славные деятели этой единственной в своем роде поворотной эпохи мировой истории пали, он один возвысился благодаря своему настойчивому, выжидающему во мраке, роющему под землей терпению.

И наконец – он больше не слуга, а единодержавный повелитель Франции. Интрига восторжествовала над идеей, ловкость над гением.

Наполеон все еще ведет переговоры, пока, по настоянию Фуше, Лафайет не произносит решающих слов:

«Если он будет медлить с отречением, я предложу свержение».

Должно быть, на земле нет ничего белее трудного, чем отречение от власти.

В мировой истории всегда повторяется одно поразительное явление: именно самые энергичные люди в наиболее ответственные минуты оказываются скованными странной нерешительностью, похожей на духовный паралич.

Алмазы можно расколоть или выбросить, но не пробуравить.

Однако как быстро ни протянешь руку за угрем или змеей, поймать невооруженной рукой хладнокровное животное невозможно.

И не в оправдание себе высказался Фуше с присущим ему цинизмом по поводу позиции, которую он занимал в течение «Ста дней»: «Не я предал Наполеона, а Ватерлоо».