Бродяги

— Мы всё вспоминали Америку...Лоренсен хочет туда вернуться, дома ему не нравится. Ничего удивительного... Он привык к Америке, к тамошней жизни, ведь там всё совершенно другое.

Перед водопадом они останавливаются...
Вода льётся сверху, точно из носика огромного чайника, падает вниз, разбиваясь по пути о скалы, и обрушивается в кипящую в глубине пену. Оттуда, со дна, словно поднимается дым, там внизу всё сотрясается и гремит, будто в этой глубине перекатывается гром, который не в силах вырваться оттуда.

— Видишь тех больших белых птиц? Это чайки. Узнаю их резкие крики, я их всегда любила, так чайки переговариваются друг с другом.

— Там изобилие, а здесь — нужда, Америка может сорить деньгами, их там куры не клюют.
— Но жить лучше... Что значит лучше?...
— Лучше, и всё... Пирожные каждый день, пудинги, сахар...

— Но что они [американцы] живут лучше, это бесспорно.
— Что значит лучше? Здоровье у них лучше, что ли? Что они, веселее нас, счастливее?
— Выходит, да. Есть, чёрт подери, разница, если один из кармана штанов достаёт пригоршню звонких серебряных далеров, а другой выуживает из кармана жилетки стёртый шиллинг.

Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? -(Евангелие от Луки, 12:20).

Нет, он [Август] нигде не задерживался... Вольная птица, перелетная птица, он в любом месте всегда мог всё начать заново.

В этом мире не было ни справедливости, ни порядка.

Всё обошлось, ведь всё как-то обходится.

Она совсем задурила ему голову, у неё, как у лисицы, всегда было два выхода из норы...

Всё обходится, конечно, всё как-то обходится. Но кое-что и гибнет. Иначе и быть не может.

...он [Эдеварт] дал всем понять, что его больше не интересует родное селение, какое ему до него дело? Пусть он здесь родился и вырос, но он больше не чувствовал привязанности к этому месту, да и ни к какому другому тоже, его дом был повсюду.

Утро вечера мудренее.

— Неужели ты стрелял в них, Август? Так прямо и стрелял?
— А что мне ещё оставалось? Ведь они были язычники.
— Это верно... но всё же у них были бессмертные души.

Люди проели всё, что заработали в прошлом году... и теперь опять сосали лапу.

Тёмное и притихшее селение совсем обеднело и пришло в упадок. Не осталось ни следа от богатства, принесённого великим уловом сельди... Но у людей уже появился вкус к богатству, они стали важными и беспечными, привыкли ни в чём себе не отказывать... Так было, но было и сплыло — а тогда к чему всё это?

Вот уж воистину, человек полагает, а Господь располагает!

Он бы не променял Норвегию на Америку.

Из Америки писали теперь реже, их земляки прижились в чужой стране, стали настоящими янки, освоились в новой жизни...

Но больше всего его [Эдеварта] радовало само дело — свободное и неспешное, он был сам себе господин, мог плыть дальше, а мог и задержаться в одном месте, это была настоящая бродячая жизнь, и она как нельзя лучше соответствовала рассеянности и безразличию, владевшими его душой.