Диалоги с Иосифом Бродским

Это очень странная и, может быть, фантастическая идея. И если она вам покажется бредовой, то просто выбросьте ее. А если нет — то присвойте.

...уходя на окраину, ты отдаляешься от всего на свете и выходишь в настоящий мир.

Когда не пишется, то думаешь, что жизнь кончилась.

Но будущее – это, по определению, такая вещь, которая все время отодвигается, да?

… я помню несколько разговоров с Ахматовой о Набокове, которого она высоко ценила как прозаика.

…помнила Ахматова абсолютно все. И это была та поразительная черта, которая Ахматову во многом характеризовала. Потому что она не только помнила – кто, когда и с кем, скажем, встретился. Но она помнила дни недели, время дня.

Конечно, лучший испанский поэт – Антонио Мачадо, а не Лорка.

Дело в том, что во всяком жлобстве есть элемент истины; катастрофично как раз это обстоятельство.

Сколько я себя помню, только несколько поэтов показались мне столь кардинально отличными от всех прочих, показались столь уникальными душами. Это – Фрост, Цветаева, Кавафис и Оден. Конечно, есть и другие замечательные поэты, но по уникальности душ – вот эти четверо. Это и есть то, что ты ищешь в поэзии.

Он то первой крупной жертвой и был: ибо дар у него был крупный. Что он с ним сделал – другое дело.

Во взаимоотношении русского и английского языков существует, как мне представляется, следующая закономерность: при переводе с русского на английский отжимаешь, потому что русский более патетичен. В английском восклицательный знак – событие. А при переводе с английского на русский требуется какая то дополнительная инъекция. Очень уж английский язык сдержанный.

И вдруг я понял, что окраина – это начало мира, а не его конец. Это конец привычного мира, но это начало непривычного мира, который, конечно, гораздо больше, огромней, да? И идея была в принципе такая: уходя на окраину, ты отдаляешься от всего на свете и выходишь в настоящий мир.

Жозеф, я к смерти отношусь, как французский аристократ к гильотине. Она неизбежна, поэтому чего об этом толковать. (с) Шмаков

Как раз вчера я разговаривал с одной своей приятельницей, женой довольно замечательного поэта. И сказал ей: "Дай мне свою фотографию". А она мне отвечает: "У меня нет. В этом браке я тот, кто фотографирует".

Когда я читаю прозу, меня интересует не сюжет, не новеллистика, а просто литература, писание. Всегда следует разграничивать, с кем вы имеете дело – с автором романа или с писателем. В счастливых случаях имеет место совпадение. Но слишком часто роман становится целью писателя. В то время как целью писателя должно быть нечто иное: выражение мироощущения посредством языка. А вовсе не посредством сюжета.

В бытность Ахматовой в Париже за ней не только Модильяни ухаживал. Не кто иной, как знаменитый летчик Блерио.... Вы знаете эту историю? Не помню уж, где они там в Париже обедают втроем: Гумилев, Анна Андреевна и Блерио. Анна Андреевна рассказывала: "В тот день я купила себе новые туфли, которые немного жали. И под столом сбросила их с ног. После обеда возвращаемся с Гумилевым домой, я снимаю туфли - и нахожу в одной туфле записку с адресом Блерио".