Очарованный принц

Уметь доверять - это величайшая из наук, потребная нам в жизни...

Удивительный человек! Он умел спрятаться от радсти, если даже она сама летела к нему!

Зависть. Изо всех глупых и вредных чувств, присущих людям, это едва ли не самое сильное. Есть индийская присказка. Одному человеку Аллах сказал: "Проси у меня все, что хочешь, и я дам тебе, но с одним условием - что соседу твоему дам вдвое больше. Если тебе усадьбу, то ему - две, если тебе коня, то ему - пару. Что хочешь ты получить?" - "Всемогущий, прошу тебя, - ответил этот человек, - вынь у меня один глаз!.."

Начальство земное разделяется на три вида: младшее, среднее и старшее - по степени причиняемого им вреда. Мы остались без единого гроша в кармане - это не хорошо! Могли остаться и без голов: начальник был старший...

Сады, потонувшие в темноте, дышали поверх заборов ночной, благоуханной свежестью. Далекие звезды подмигивали с высоты Ходже Насреддину, обещали ему удачу. "Да! — посмеивался он. — Мир устроен все-таки неплохо для того, кто носит на плечах голову, а не пустой горшок!"

Что же касается дей ствительной вины секомого, - продолжал он расширять круг своих мыслей, - то подобные сомнения вовсе не должны иметь доступа в разум начальника, ибо если даже секомый и не виноват в том деле, за которое наказуется, то уж обязательно виноват в каком-нибудь другом деле!

Эта болезнь мучила его жестоко и не отступала, несмотря на дружные уверения дворцовых лекарей, что она с каждым днем слабеет и скоро исчезнет совсем. Лекари не лгали хану, они только не договаривали, что исчезнет она вместе с ним...

Такое вранье о своем прошлом величии вечно среди людей, сброшенных на дно жизни, и сопровождает все поколения, оставаясь одним и тем же в своей сущности.

Малого не хватает людям на земле, чтобы достичь благоденствия, — доверия друг к другу, но эта наука недоступна для низменных душ, закон которых — своекорыстие.

— ... чем больше утеснения простому народу, тем вольготнее всяческим проходимцам, — сказал Ходжа Насреддин. — Искореняли воровство — развели грабеж среди бела дня, прикрытый личиной торговли.

И время в закопченной тесной чайхане потекло назад. Старики вспоминали и опять становились детьми; беззубые, сморщенные, дряхлые, они, оказывается, постарели и вошли в сумерки бытия только телом, но в сердцах сохранили непомеркшей зарю своего утра – легкий, прозрачно-золотистый свет, встретивший их в колыбели. Тот, кто умеет смотреть на людей со вниманием, – не удивится этому: он знает, как много детского все мы носим в себе.

Но все молчали: каждый хотел, чтобы это слово прозвучало со стороны, а он бы только согласился, с поджиманием губ и скорбными вздохами, как бы подчиняясь чужому решению, - стародавний способ обманывать свою совесть.

"что делать на шумном базаре жизни тому, у кого весь товар состоит из возвышенных чувств и неясных мечтаний, а в кошельке, вместо золота и серебра, содержатся одни сомнения да глупые вопросы: где начало всех начал и конец всех концов, в чем смысл бытия, каково назначение зла на земле и как без него мы смогли бы распознавать добро? Кому нужен такой товар и такие монеты здесь, где все заняты только торгом"

Кувшин моих ничтожных мыслей показывает дно.

Живой человек одиноким не бывает никогда. Люди не одиноки, они – едины; в этом – самая глубокая истина нашего совместного бытия!

Чем больше утеснений простому народу, тем вольготней всяческому проходимцу.

Великая мысль! Подать на слезы вызывала бы новые слезы, а новые слезы - новую подать. И так без конца...

Жизнь! – воскликнул он, вздрогнув и затрепетав, не замечая слез, струившихся по лицу.

И все вокруг дрогнуло, затрепетало, отзываясь ему, – и ветер, и листья, и травы, и далекие звезды.

Странное дело: он всегда знал это простое слово, но проник во всю его бездонную глубину только сейчас, – и когда проник, это слово стало для него всеобъемлющим и бесконечным

Он не сказал прямой лжи, не сказал и правды – это была полуправда, то есть наихудшая ложь.