Лошадиный остров

Я никогда раньше не был в кораблекрушениях, и меня очень удивило, сколько времени гибнущее судно держится на плаву. Кабина служила как поплавок, и нос целую вечность оставался над водой. Мы ни разу не заглянули внутрь кабины -- не хотели рисковать. Но она, должно быть, еще долго оставалась сухой. Балласт съехал на корму, и там его яростно швыряло из стороны в сторону. Но вот наконец нос задрался кверху, став почти вертикально. Мы изо всех сил вцепились в обшивку кабины, буквально повиснув на руках. К счастью ночь была светлая. По небу неслись рваные клочья туч, и в просветы то и дело выплывала яркая круглая луна. Огромные злые волны, такие безобразные в тусклом свете дня, теперь, в этом мягком сиянии, были очень красивы. Шторм с наступлением ночи пошел на убыль, и нас уже не оглушали свист ветра и грохот волн.

Высунув голову из люка, я с облегчением увидел, что Пэт стоит рядом со здоровяком у руля. Шторм еще усилился, вокруг ходили огромные плоские, серые валы, гладкие и холодные, как сталь. Бока шхуны скрипели и стонали, как будто ее сдавило между огромными скалами и она вот-вот разлетится в щепки. С величайшим трудом она взбиралась на верхушки волн и валилась оттуда в преисподнюю, а мачты под тяжестью парусов раскачивались и гнулись чуть ли не до палубы. Сколько я мог видеть, все еще не был убран ни один самый крошечный парус. Просто чудо, подумал я, что мы еще не потонули.

Я знал, что существуют люди, испытывающие особое удовольствие, когда ближний попадает в беду. Они с особым смаком говорят о несчастном преступнике, его грехах, жалеют его бедную жену и детишек, пылая справедливым негодованием и предсказывая его скорый конец. Именно такие люди составляют толпу, собравшуюся поглазеть на несчастный случай. Услыхав о беде, они бегут со всех ног к месту происшествия, чтобы потом можно было взахлеб на каждом углу об этом рассказывать. И я подумал, что полицейские, наверное, так привыкли видеть страдания, что, если ничего страшного долго не случается, им и жизнь не мила.

Я произносил эти слова машинально, не придавая им какого-то особого смысла, потому что в душе у меня было пусто -- ни мыслей, ни чувств. Вдруг точно судорога прошла по мне, и я залился слезами. Но, сидя здесь, на старом мешке, и заново переживая смертельный ужас, я все-таки радовался, что Пэт сейчас не видит меня. Постепенно я очувствовался и понял, что веду себя довольно глупо. Утешало меня только воспоминание о Томе Кенни: этот крепкий, здоровый мужик лет сорока плакал, как маленький, когда в двух шагах от него на палубу грохнулась мачта.

Войдя в таверну, Мэтт поспешил за прилавок и принялся наполнять кружки одну за другой. Мы с Пэтом проскользнули в дальний угол, где возвышалась пыльная гора битых стаканов и кружек, копившихся с незапамятных времен. Мэтт принес нам лимонаду, мы сели на рассохшиеся бочки, начали пить лимонад и вдруг почувствовали, как мы устали. Мужчины поднесли к губам первую кружку, и в таверне стало тихо-тихо. Снаружи донесся скрип раскачивающейся вывески. Хорошо помню, что именно в эту минуту среди общего веселья сердце мое тоскливо сжалось. Я не мог понять, что со мной, хотя мне и прежде случалось такое испытывать. Обычно это на меня находило после удачно завершенного дела, богатого лова, сбора обильного урожая. Грязь и запустение, царившие в таверне Мэтта, не могли быть причиной моего уныния -- в те дни я просто не видел таких пустяков. Наша поездка была такой успешной. Меня окружали добрые друзья. Пожалуй, более счастливой минуты не было в моей жизни. А на душе у меня кошки скребли, как будто я совершил ужасную ошибку и меня ждет расплата.

Через два дома от почты находилась таверна Мэтта Фейерти. Называлась она "Комплект парусов". Над входом раскачивалась красивая вывеска, изображавшая корабль под всеми парусами. Под кораблем большими буквами стояло название. Мэтт то и дело выносил стремянку, лез на нее и подмалевывал вывеску, чтобы она всегда была как новая. Этот парусник был гордостью всего Гаравина, и мы очень сердились, когда посторонние посетители, прочитав название, смеялись, схватившись за бока: очень оно казалось уморительным. Если Мэтт сидел в это время на верхней ступеньке с кистью в руках, он сейчас же спускался и объяснял с важным видом, что значат для бывалого моряка эти слова. Посрамленный посетитель краснел, заикаясь, говорил что-то в свое оправдание и поскорее убирался восвояси.
Мэтт потому так заботился о своей вывеске, что, подновляя ее, он мог часами пребывать снаружи и наблюдать на законном основании за всем, что происходило вокруг. Благодаря ненасытному любопытству к делам соседей в его таверне всегда царил неописуемый беспорядок. Когда посетителей не было, Мэтт минуты не мог оставаться один в помещении. Какая уж тут уборка: когда посетители появлялись, он, само собой, разорваться не мог. Жил он совсем один и в свободную минуту готовил себе еду. Был он небогат, хотя мог бы стать первым богачом в наших краях. Такой уж у него был характер. Если к нему заглядывал прохожий, которому нечем было заплатить за кружку портера, он угощал бесплатно и никогда не напоминал о долге.

Инишронцы звали росморцев "бадайрами", что всего-навсего означает "лодочник". Но слышали бы вы, как это слово произносилось. Более страшного оскорбления для росморцев чем это, не было. Но и росморцы были не лыком шить Придумали нам прозвище "коса бо" -- коровье копыто. Все инишронцы, от мала до велика, носили только одну обувь: самодельные башмаки из сыромятной кожи, шитые изнанкой наружу. Не будь этих башмаков, все население Инишрона хромало бы на одну, а то и на обе ноги. Да и не надо было торговцам платить втридорога.

-- Я знала, что наш клочок земли не зря зовется Лошадиным островом. Я была уверена, что мои лошади не погибнут. Сколько раз я хотела вернуться туда и повидать их! Но, увы, женщине одной не под силу такое путешествие. Мой муж Джон Конрой свозил бы меня, но в те далекие дни считалось неприлично молодой женщине плавать в лодке.-- Бабушка с каким-то особым выражением посмотрела на нас.-- Мне было нелегко всегда быть степенной и рассудительной, когда моя душа так и рвалась на волю, обратно на мой родной остров. Но все это было давно. Теперь мне восемьдесят один год. Я могу делать что хочу. И я решила, что поеду с вами на Лошадиный остров.
Пэт хотел что-то возразить, но бабушка так на него взглянула, что он прикусил язык. Она уже так стара, сказала бабушка, что поздно учить ее уму-разуму, а если что с ней случится, тоже не беда, она свой век прожила.

- И откуда он взялся со своими советами? Я просто не мог больше выносить его гнусную болтовню. Ты слышал, что он тут городил про испанские привидения? Как будто они чем-то хуже ирландских или турецких. Я видел этих испанских духов. По-моему, такие славные, мирные призраки!
"Славные, мирные призраки!" -- эти слова так просто и естественно прозвучали в устах моего друга, что у меня опять волосы на голове зашевелились от ужаса. Темень была вокруг, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, только луч маяка вдали да желтые четырехугольники окон в доме Конроев. Ночные тени казались от этого полными тайн. Сверху из окон лились слабые звуки музыки. Я вдруг озяб -- ночь была холодная.

-- Но одно дело храбрость, а другое -- безрассудство,-- продолжал Майк назидательно.-- Я знаю вас обоих с пеленок и, если бы не считал себя вашим другом, ни за что бы не стал вмешиваться. Вот вам мой совет: пусть ноги вашей больше никогда не будет на Лошадином острове.
-- Почему это? -- спросил Пэт таким будничным голосом, что патетическое предупреждение Майка прозвучало очень глупо.
-- Пожалуйста, смейтесь, если хотите. Можете считать все рассказы о Лошадином острове выдумкой. Но вспомните хотя бы Пэтчина Молони или Джерри Саливана. А Морти О'Нейл? Вы их всех хорошо знали. Все они были храбрецы, каких мало; все трое плавали, как и вы, на Лошадиный остров. И все трое не вернулись назад.
-- Но ведь они утонули, когда рыбачили,-- возразил я.-- Ушли далеко в море, их застиг шторм. Упокой господь их души.
-- Аминь! -- подхватил Майк, и вслед за ним заблеял бесконечное "аминь" Энди, пока отец не дал ему тычка.
-- Вас просто не хотели пугать,-- продолжал Майк.-- Но теперь вы уже взрослые, и вам можно рассказать правду. Эти трое, как и вы, плавали на Лошадиный остров просто для забавы. Но в отличие от вас они плавали поодиночке и провели каждый на острове ночь. Вы, наверное, потому и остались живы, что вас было двое.
-- А что с ними случилось? -- спросил я, от страха выбивая зубами дрожь, так напугали меня эти слова Майка.
Майк схватил мою руку и крепко сжал ее.
-- В полночь верхом на конях вышли из морской пучины привидения -- испанская конница, которая утонула два столетия назад. Увидев на острове человека, привидения очень рассердились, окружили его, таращили пустые глазницы, лязгали челюстями, хотели что-то сказать. Бедняга стал кричать, звать на помощь, но никто его не услышал, ведь рядом никого не было. Тогда привидения подхватили его, посадили на круп коня и ускакали вместе с ним в море. Все глубже и глубже, наконец волны над ними сомкнулись, и человек утонул. Так было со всеми тремя.
Меня по коже мороз продрал: значит, мы чудом остались живы! То-то, находясь на острове, я все время ощущал вокруг себя чье-то зловещее присутствие. Я оцепенел от ужаса, как вдруг раздался спокойный, чуть насмешливый голос Пэта:
-- А вам откуда все это известно?
В мгновение ока Майк был на ногах. Мы почувствовали, как вокруг нас закрутился вихрь ненависти.
-- Ладно, поступайте как знаете,-- сказал он сухо, не повышая голоса.-- Плавайте куда хотите. Посмотрим, чем все это кончится. Идем, Энди!

Время от времени то я, то Пэт оборачивались и глядели на удалявшийся остров. Его краски и очертания с каждой минутой менялись. Высокий зеленый холм уменьшался, темнел; белый кипящий прибой замер и умолк; исчезли из виду мол с причалом, и вот уже вместо острова -- синий бугор на голубом окоеме моря, понизу отороченный белым кружевом; я знал его таким всю жизнь. И как же он не походил сейчас на то благодатное место, где мы провели два дня! Уж не заснул ли я у себя на кухне, разглядывая висящие на стене картинки, и не пригрезилось ли мне все происшедшее во сне, как бывало не раз в детстве?

-- Как было бы хорошо, если бы можно было остаться здесь навсегда! -- проговорил он отяжелевшим голосом сквозь дрему.-- Ах, если бы не надо было возвращаться домой! -- Помолчав немного, он добавил: -- Мы будем каждое лето приезжать сюда. Ночевать будем в старой кузне, а все дни проводить в этой долине с конями.-- Пэт замолчал.
Я ничего на ответил. Можно было не высказывать то, о чем мы оба подумали в эту минуту. Наши родители больше не считали нас детьми. Теперь у нас, как у взрослых, была своя работа. Все прошлые годы, после того как картошка была посажена, мы получали месяц свободы и делали что хотели. Часами лежали на вершине горы, там, где развалины старой крепости; если не было большого волнения, уходили на целый день рыбачить в море. Домой нас могли загнать только холод или пустой желудок. Но в этом году нам каждый день оставляли какую-нибудь работу, хотя ни слова не было сказано, что мы уже больше не дети. И мы знали: не сделай мы своей порции работы, она так и будет стоять, ожидая нас.

Мы опять побежали к паруснику. Бочки были большие и тяжелые, сделанные из крепкого дерева и схваченные железными обручами. Мы обвязали каждую веревкой и вытащили сначала с борта на берег, потом покатили к гряде камней, обозначавших берег. Перетащить их через камни было адовой работой. Ноги у нас покрылись ссадинами и кровоточили, руки ломило от напряжения. Но все-таки нам удалось дотащить их до кромки воды. Угри все еще ждали нас. Мы вошли в воду, она оказалась ледяной, но думать об этом было некогда. Старуха Конрой не зря говорила смотреть в оба. С угрями очень легко остаться без ноги, это нам было хорошо известно. Пэт еще на борту бросил в одну бочку старый кусок мешковины и короткую толстую палицу -- все наше вооружение. Теперь мы взяли мешковину за четыре конца, растянули ее и осторожно подвели снизу под одного не очень крупного и не очень свирепого на вид угря. Он глядел на нас большими злобными глазищами. Мы плавно вытянули его из воды и тотчас соединили концы мешковины. Угорь оказался в плену. Он извивался и бился, но несильно, потому что оцепенел от холода. Пэт бросился стремглав к бочке и вытряхнул его туда. Угорь лежал на дне без движения. Мы повторили эту операцию много раз и почти доверху наполнили обе бочки. К счастью, у бочек были крышки, которые закреплялись крючками. Угри, попав в неволю, стали быстро отогреваться в тесноте и оживать. Одно-два резких движений сильного, мускулистого тела -- и угорь на свободе. Пэт ударял угря палицей по хвосту, тот затихал, и мы отправляли его обратно в бочку. Одному угрю все-таки удалось уйти; мы махнули на него рукой. "Он заслужил свободу",-- решили мы с Пэтом. Но думаю, что настоящей причиной нашего великодушия была его огромная зубастая пасть. Вид у нее был такой устрашающий, что мы не отважились вступить с ним в борьбу. Это был самый крупный угорь.

- Те люди, которые здесь жили,-- сказал я, когда мы шли обратно той же дорогой,-- ну, семья твоей бабушки и все другие, им, наверное, было очень больно насовсем покидать этот остров. Интересно, почему они никогда не ездили сюда, хотя бы летом? Я бы ездил.
-- Только бабушка хотела вернуться,-- сказал Пэт.-- Она мне сама говорила. Но одна она не могла, а другие не хотели. Они так настрадались в ту последнюю зиму, что даже годы спустя бледнели и дрожали при одном упоминании о Лошадином острове.
Лучше бы Пэт не говорил этого. Мне вдруг почудилось, что целый рой духов окружил нас и готов следовать за нами по пятам до самой деревни. Они были незлые, просто им было интересно. Но все-таки меня мороз по коже продрал.