Фрэнсис Скотт Фицджеральд

"Идем, - предложил Фитцжеральд,- развлечемся немного".
Он бегом преодолел квартал, встал рядом с бродягой и тоже стал разбирать мусор. Но вдвоем им было тесновато. В какой-то момент они заспорили, потом, видимо, договорились и продолжили свое занятие. Фитцжеральд незаметно бросил монетку на дно бака, и, когда оба одновременно (якобы ) заметили ее , началось настоящее сражение. Фитцжеральд не очень усердствовал, и монета досталась сопернику. Повторив трюк, он позволил себе проиграть во второй раз. Внезапно Фитцжеральд замер - ему попался засохший кустик декоративной спаржи. Монеты были забыты - он стал владельцем бесценного сокровища. Бережно подняв растение, Фитцжеральд на ломаном французском языке произнес хвалебную речь и торжественно вручил засохший кустик бродяге. "Иди к нему. - Он указал на Ренни и на английском добавил :- Это коллекционер, и он тебе заплатит ".
Войдя в роль, Ренни дал оборванцу пять франков, завернул спаржу в носовой платок, и они с Фитцжеральдом продолжили прогулку.

"В Нью-Йорке Фицджеральд оставался буйным студентом. Они с Зельдой поддавались порывам, которые и в голову не пришли бы более прозаическим натурам. После концерта в Карнеги-холле они брались за руки и стремглав - словно два молодых сокола - неслись по заполненной людьми 57-й улице, петляя между машинами. Скотт делал стойку на руках в вестибюле отеля "Балтимор" только потому, что его имя целую неделю не появлялось в новостях, - как говорио Оскар Уайльд, хуже сплетен может быть только забвение. В театре Скотт и Зельда во время смешных эпизодов сидели с каменными лицами, а на серьезные сцены реагировали громким хохотом. Сидя в шестом ряду театра "Скэндлз", Скотт снимал пиджак, жилет и рубашку, и его приходилось выводить из зала. На вечеринку Скотт и Зельда могли приехать на внешней стороне такси - один на крыше, другой на капоте."

В Хемингуэе сочетались две совершенно противоположные натуры: с одной стороны - мягкая, добрая, отзывчивая, скромная и щедрая, с другой - заносчивая, жестокая и хитрая. Хотя он бывал склонен встать на сторону жертвы несправедливости, он считал проявление слишком большого сочувствия слабостью и сентиментальностью и, как и всякий человек, в котором кипели страсти, мог обрушиться на вас и причинить боль; правда, позднее он обычно раскаивался в содеянном. Ему отнюдь не были чужды литературные вендетты, и его дорожки разошлись не с одним писателем, в свое время помогшим ему подняться наверх. Его страсти не знали оттенков. Если он испытывал к кому-нибудь чувство, оно владело им целиком: он или безоглядно любил, или неистово ненавидел. Может быть, именно поэтому в его прекрасной манере письма ощущался такой накал.

"Этому меня научила вся моя жизнь, - подводил он итог на исходе дней, - бедный ребенок в городе богатых, пария в школе для детей избранных, бедный студент в клубе для состоятельных отпрысков в Принстоне... Я никогда не мог простить им того, что они богатые, и это наложило отпечаток на всю мою жизнь и мое творчество". Как-то он поведал другу, что "основная идея "Гэтсби" - развенчание несправедливости, при которой бедный молодой человек не может жениться на богатой девушке. Эта тема всплывает во мне снова и снова, потому что я пережил ее".