Мои любимые чудовища

До сих пор во сне иногда вспоминаю трещины в развороченном травой асфальте в конце Ленинградского проспекта, просыпаюсь оттого, что подушка в слезах, а утром думаю: что мне до этих трещин, чем они так уж прекрасны и дороги? Ничем не прекрасны, как и облупившиеся пятиэтажки, и заурядное здание моей бывшей школы, и дымы заводских труб. Кто-то, не спрашивая, выбрал место, которое я буду любить всегда, хотя мне этого совершенно не хочется.

В плохую погоду легче переживать разлуку – кажется, всему миру плохо вместе с тобой и вроде кто-то тебе сочувствует: хмурятся облака, качают головами каштаны, пристойно молчат мокрые вороны.

Со стороны могло показаться, что я продолжаю понуро сидеть за первой партой у окна, про себя же я прыгал от радости, отпускал ловкие шутки и вообще был чертовски мил. Вечно я мил только про себя.

Почему-то легче уважать человека, не настаивающего на уважении.

Галя Голубева из Андреева класса на перемене проломила кулаком стену в холле, что характеризует как Галину богатырскую мощь, так и качество советского строительства.

Со стороны могло показаться, что я продолжаю понуро сидеть за первой партой у окна, про себя же я прыгал от радости, отпускал ловкие шутки и вообще был чертовски мил. Вечно я мил только про себя.

Странно. Почему-то одни и те же вещи воспринимаешь по-разному в обществе разных людей. Смотришь любимый фильм с одним человеком — и словно видишь его заново. А с другим сидишь и ждешь, когда же наконец пойдут титры..

Сознание драгоценной хрупкости могло определить судьбу нации во время войны. Бомбежки в Париже – как такое вообразить? Оберегающее уклонение от общенародного героизма спасло парижскую готику. В России судьба зданий, будь то храмы, музеи, дворцы или избы, никого никогда ни от чего не удерживала. <...> Пусть он будет, а мы с нашими раздолбайством, дурью и бездорожьем будем защищать его ото всех напастей.

– Привет тебе, о шлемоблещущий термос!
– Ну здравствуй, гусак-иноходец. Да продлит Аллах оглобли твоих очковых заушников.
– Да хранят боги магический фаянс твоего овощехранилища.
– Мальчики, прекратите!

Так вот только и удается любить мой маленький, плохонький Тайгуль – уезжая. И чем дальше и на подольше уезжаешь, тем больше любишь.

– Ты идешь к свету, Михаил? Хорошо, я рад, я пойду с тобой. Только не надо этого желтенького мажора, этой оды к радости – зайчики, телевизор, голубь мира, первомай.

И хотя было понятно, что завтра я опять буду среди них и мы все вместе станем вспоминать наш поход, сторожку, ночь, холод, лес, охотничьи припасы, разные словечки, – настоящего братства уже не будет никогда. Потому что чики чиками, самострелы самострелами, а бросать младшего в лесу – дерьмовый поступок. Мужики так не делают, а если делают, то не пошли бы они со своим домино к такой-то пихте!

Уборщица глянула на нас. Такой угрюмый взгляд почему-то бывает именно у тех, кто следит за чистотой по долгу службы. Затравленный взгляд героя, окруженного врагами.

Утро смотрело на мою картину чуть более трезво и прозаично – так бывает всегда.

– Так-так. Понятно. А чего ты, собственно, боишься? – спросил Фуат с улыбкой.
– Да ничего я не боюсь.
– Тогда на что тебе одобрение Ваялкина?
– Все-таки я ему многим обязан…
– Человек сломал ногу, ходил месяц на костылях. Потом выздоровел. А костыли так и не отставил. Боялся обидеть.
– Может быть, в этом что-то есть?
– Может быть. Ну, похромай еще пару лет. Доставь костылю удовольствие.

Она шла за ним. Наверное, так весна идет за зимой или надежда за отчаянием.