A Little Princess

— Я часто думала, — медленно сказала Сара, — что хорошо быть принцессой. Интересно, как они живут? Надо будет представить, будто я — одна из них…

— Я думаю, куклы много могут, а от нас прячутся. Может быть, Эмили умеет читать, писать, говорить, но только одна, без нас. Это ее тайна. Понимаете, если бы мы узнали, мы бы заставили их работать. Вот они и сговорились хранить секрет. Если вы останетесь тут, она будет сидеть, как сидела. А если вы уйдете, она станет читать или пойдет посмотреть в окно, кто ее знает. Услышит шаги — побежит назад и сядет, как ни в чем не бывало.

«Вот я, например, солгала бы, если б назвала ее красивой, — думала она, — и знала бы, что лгу. По-моему, я не красивей ее, хотя мы и непохожи. Зачем она все это говорит?»
Позже, познакомившись с ней ближе, она поняла, что мисс Минчин говорит одно и то же всем родителям.

«Почему она говорит, что я прелестная? — думала она. — Это неправда. Вот Изабелла у полковника Грейнджа и впрямь красива. У нее розовые щеки, и ямочки, и золотые кудри. А у меня прямые черные волосы и зеленые глаза. Потом, я тощая. Что же тут красивого? Я просто уродка. Это она лжет».

Если Природа сделала тебя дающей, руки твои и сердце всегда раскрыты. Конечно, может случиться, что руки у тебя иногда бывают пусты, но сердце твое всегда полно; это от сердечной полноты ты даришь людям и тепло, и ласку, и помощь, и участие, и смех. Доброта и веселый смех порой помогают лучше всего!

Очень полезно учиться в детстве благородству и достоинству; но не забудем, что Саре просто приданы немощь и нищета, то есть, как сказали бы лет двадцать назад — «экстремальная ситуация».

Она ни разу не призналась, что иногда — скажем, сегодня — просто умирает от голода. Росла она очень быстро, вечно ходила по улицам, и аппетит у нее был бы хороший, даже если бы ее кормили обильно и вовремя; а ей к тому же доставались какие-то объедки, да еще и тогда, когда удобно прислуге. Словом, она привыкла, что у нее вечно сосет под ложечкой.

— Ну, четыре — так четыре! — говорила она Лавинии, когда та, как это ни прискорбно, отшлепала Лотти и назвала ее малявкой. — Через год будет пять, потом шесть. А через шестнадцать лет, — и она широко открыла глаза, — целых двадцать!
— Ах, как мы хорошо считаем! — сказала Лавиния. Ничего не попишешь, четыре и шестнадцать — двадцать, а о таком возрасте не смели мечтать и самые отчаянные.

— Много зависит от случайностей, — говорила она. — Мне очень везет. Так уж случилось, что я люблю учиться и читать, и все запоминаю. Так случилось, что у меня добрый, заботливый, умный папа, который ни в чем мне не отказывает. Может быть, у меня совсем не хороший характер, но как рассердишься, если у тебя все есть и никто тебя не обижает? Узнаю ли я когда-нибудь, — серьезно прибавила она, — хорошая я или плохая? Может быть, я просто ужасная, но это так и не выяснится, случая нет.

— Я обещала ему, что выдержу. Значит, выдержу. Так уж надо. Ты подумай, что выдерживают военные! Папа — военный. Если бы была война, он бы делал длинные переходы и все без воды, а то — был бы ранен. И ни слова бы не сказал, ни единого слова!

Когда рассказываешь людям что-то особенное и важное, то всегда ждешь от них ответа.

Это правда. Я действительно иногда представляю себе, как будто я принцесса. А потому я и стараюсь избегать выходок, не подходящих для принцессы.

Если ребенок — да и взрослый — досыта поел, вволю выспался и согрелся; если он заснул в сказке и, проснувшись, увидел, что это — правда, он просто не может быть несчастным; не может и притвориться, погасить радостный блеск в глазах.

— Если бы ее выгнали, — не без робости спросила Джесси, — куда бы она делась?
— Откуда мне знать? — скривила губы Лавиния. — Да, вид у нее будет, когда она явится в класс! Вчера она не ела, и сегодня ей ничего не дадут.
Джесси была не столько злой, сколько глупой. Слегка содрогнувшись, она взяла свой учебник.
— Это же очень плохо! — сказала она. — Они не имеют права морить ее голодом.

«Когда принцессы в изгнании… и очень бедны… и у них ничего нет… они все равно делятся с народом, если кому-то хуже, чем им. Да, делятся. Пышка стоит пенни. Если бы у меня был шестипенсовик, я бы купила шесть штук. На двоих мало, но все лучше, чем ничего».

«Представим, что одежда у меня сухая, — думала она. — И туфли целые, и теплое пальто, и шерстяные чулки, и хороший зонтик. Я подхожу к булочной, где продают горячие пышки, и нахожу шестипенсовик… совершенно ничей. Представим, что я захожу в лавку и покупаю целых шесть пышек. И ем их, одну за другой».