Ближние подступы

Плотность жизни на единицу времени велика сейчас. Иногда крайне велика.

Мы люди интеллекта. Мы всякие невзгоды переносим легче.

Ведь почему-то сейчас, когда на юге все тяжелее и судьба войны тревожнее, — а может быть, именно потому, — я живу с таким воодушевленным духом, вблизи бед и жертв, с готовностью к ним с какой-то непонятной хмельной просветленностью и с такой горечью и теплом, что, вероятно, все это вместе называется — патриотизм.

На войне человек налегке. Свалился житейский груз, бремя выбора не гнет, не отягощает. Нет ни выбора, ни бремени его.

Наступит ли время, когда мы снова будем брезговать, мыть ложки, вместо того чтобы при случае всегда пользоваться чьей-либо облизанной и сунутой в сапог?
Может, мы даже не понимаем, какое в нашей искренней небрезгливости друг другом братство.

Был ли стоек, верен нам? Или подпал, подчинился насилию? Чуть продвинемся, освободим населенный пункт, переступим первую отраду освобождения — и подступаемся к каждому, как судьи.

— Раньше сын как выпьет — вот как бузит, вот как бузит. Меня гонит вон. Я его урядником стращала. Это я милиционера так зову. А ему хоть ты что. А теперь — ничего. Письма пишет. А где воюет, не могу знать. Ну а так-то пишет уважительно: и «здравствуйте» и «маманя», и «с приветом к вам».

— Познакомились. С неделю у нее стояли. Красивая. Такую, может, жизнь проживешь — не встретишь больше. Нам приказ отходить. Говорю ей на прощанье: «Вы не больно-то тут с немцами якшайтесь. Враг ведь». — «Ладно, — она говорит, — сами знаем, кому поднести, а кого обнести. Вы-то с оружием отступите, а нам с детьми куда податься?»

То время, что здесь были немцы, отогнанные еще в нашем зимнем наступлении, в сознании местных людей — прошедшее законченное.

Падение Москвы — это конец света, а не факт войны.