Первым делом, когда открываешь этот увесистый том, задаёшься вопросами: а где же этот поэт? почему другой удостоился только сноски? а как же тот самый художник? Но пробегая хронику и вчитываясь в тексты Валентина Парнаха, Александра Гингера, Сергея Шаршуна, Довида Кнута, Марка Талова и остальных, понимаешь, что так и должно быть.
Ливак и Устинов совершили очередной литературоведческий подвиг. Если до этого выходили отдельные издания, допустим, Бориса Божнева[1] или Ильи Зданевича[2], то теперь появилась внятная антология, в которую вошли не только характерные для тех лет тексты, но и хронологически выстроенный историко-культурный контекст, и различные письма и документы, дающие нам представление о целой эпохе авангарда русского зарубежья.
Исследователи обращают внимание на принципиальные различия эмигрантской среды Берлина и Парижа самого начала 1920‑х годов. Если немецкая столица была перевалочным пунктом, откуда наши соотечественники разъезжались по всему миру, то французская — наоборот — расцвела после этого. Однако фокусируются филологи именно на 1920–1926 годах. Им принципиально важно отследить «второстепенную» (по отношению к Берлину) поэзию.
После революции в Париже оказалось большое количество нашей творческой молодёжи. Центром притяжения были кафе «La Bolee» и «Cameleon» (последнее расписывал Ладо Гудиашвили). Так получилось, что тон задавали «левые» направления в искусстве. Вдохновлённые русским футуризмом и поддержанные Ильёй Зданевичем, молодые люди начали собираться и организовывать культурное пространство.
Одним из первых самоназваний было «Гатарапак». Как правило, и сами поэты, и их первые исследователи расшифровывают его через фамилии участников: Гингер, Талов и Парнах. Встречаются иные варианты. Но Ливак и Устинов полагают, что это всего лишь дань футуристической зауми и дадаистским алогизмам.
Важной особенностью «Гатарапака» (а позже — «Палаты поэтов») является их приверженность «левым» идеям не только в искусстве, но и в политике. Поэтому, наверное, так тяжело складывались у молодых людей отношения с более маститыми литераторами-эмигрантами.
Ещё одна составляющая этого движения — тесная связь с дадаистами. Началось всё с Сергея Шаршуна, который решил во что бы то ни стало наладить контакт с французами. Были письма к Франсису Пикабиа, знакомство с Тристаном Тцара, а позже — уже совместные выставки, выступления, дадаистические балы — каждый раз с новой тематикой (олимпийский бал, большой заумный бал-маскарад и т. д.) — где частыми гостями становились именитые художники и приехавшие советские литераторы.
Что же за причудливая поэзия образовалась? Приведём одно из стихотворений Валентина Парнаха под названием «Насос облаков»:
У комнаты прядильщиц охотятся львы.
На пауков и принцев,
Чудовищ соли и цветов.
Пауки охотятся на принцев,
Принцы всовывают охотящихся львов в цветы,
Пауки охотятся на прядильщиц.
Львы — чудовища,
Пауки — из соли.
Принцы — цветы.
Можно было бы попробовать угадать или додумать ход авторской мысли, сказать, что пауки, львы, принцы и прядильщицы — лишь орнамент на восточном ковре или дивная игра влекомых ветром облаков. Но всё это пустое. Лишнее. Поэту только того и надо — увести читателя в сторону, дать ложную надежду на понимание. На деле же ничего нет. Перед нами не столько нелогичный или алогичный текст, сколько текст, написанный вне какой-либо логики — просто набор красивых образов и слов, как будто синтаксически грамотно расположенных.
Конечно, это одно из самых «левых» стихотворений. Были тексты странней и сложней, с безумной игрой шрифтами и языками, но в основном — всё та же традиционная силлабо-тоника. Возьмём другого поэта — Георгия Евангулова. У него есть стихотворение «Тифлисский кутёж», посвящённое Гудиашвили, — приведём из него несколько строф:
Как мне забыть картины близкие –
Тифлис далёкий и родной,
Тушинский сыр, пучок редиски
И кахетинское вино.
И вздрагивающего плечами
С подносом жестяным кинто…
Ай, не заменит мне никто
Кутёж в духанах с зурначами!
Извозчики летят, как птицы.
Вскочил на козлы я уже,
И розы пьяные на лицах,
И песнь — подруга кутежей.
Лёгкий абсурд появляется за счёт странных эпитетов («розы пьяные»), синтаксических инверсий («вскочил на козлы я уже») и намеренного снижения пафоса стихотворения: вспоминая о Тифлисе, лирический герой в первую очередь обращается к «тушинскому сыру, пучку редиски и кахетинскому вину». Нечто подобное будут выписывать во второй половине ХХ века советские неподцензурные поэты — представители лианозовской группы, концептуалисты и т. п.
По-новому открывается нам Борис Поплавский — «царевич русского Монпарнаса». Мы привыкли читать его традиционные стихи, элегантно выпархивающие из-под влияния символистов, акмеистов и неоклассиков. А первые парижские годы он писал иначе, уходил на крайне левый фланг, в чём-то соприкасаясь с Василиском Гнедовым и Алексеем Кручёных, а в чём-то предугадывая обэриутов:
Я отрезаю голову тебе
Покрыты салом девичии губы
И в глаз с декоративностию грубой
Воткнут цветок покорности судьбе
Вокруг власы висят как макароны
На вилку завиваться не хотят
Совсем не гнётся кожа из картона
Глазные груши источают яд
Я чувствую проглоченная спаржа
Вращается как штопор в животе
В кишках картофель странствует как баржа
И щиплет рак клешнёю в темноте
Все эти чудные открытия сопровождаются письмами Шаршуна к Тцара, критическими статьями 1920‑х годов о книгах вышеупомянутых поэтов, возмущёнными статья о вечерах дадаистов и их русских коллег, но главное — хроникой первых лет русского авангарда в Париже.
1 понравилось
