The Sixth Extinction: An Unnatural History

Подобно морским ежам, морским звездам, двустворчатым моллюскам и усоногим, рифообразующие коралловые полипы успешно освоили алхимию кальцификации. Однако от других кальцифицирующих организмов их отличает то, что они не работают в одиночку, создавая, скажем, раковину или кальцитовые пластинки, а участвуют в совместных масштабных строительных проектах, продолжающихся на протяжении жизней многих поколений. Каждая особь вносит свой вклад в коллективный экзоскелет колонии. На рифе миллиарды полипов, принадлежащих ста с лишним различным видам, все посвящают себя этой основной задаче. При наличии достаточного времени (и подходящих условий) результат оказывается еще одним парадоксом: живое сооружение. Большой Барьерный риф простирается, с некоторыми разрывами, более чем на 2600 километров, а в ряде мест его ширина достигает 150 метров. В масштабах рифов комплекс в Гизе – просто игрушечные пирамидки.

Crutzen wrote up his idea in a short essay, “Geology of Mankind,” that ran in Nature. “It seems appropriate to assign the term ‘Anthropocene’ to the present, in many ways human-dominated, geological epoch,” he observed. Among the many geologic-scale changes people have effected, Crutzen cited the following:
• Human activity has transformed between a third and a half of the land surface of the planet.
• Most of the world’s major rivers have been dammed or diverted.
• Fertilizer plants produce more nitrogen than is fixed naturally by all terrestrial ecosystems.
• Fisheries remove more than a third of the primary production of the oceans’ coastal waters.
• Humans use more than half of the world’s readily accessible fresh water runoff.
Most significantly, Crutzen said, people have altered the composition of the atmosphere. Owing to a combination of fossil fuel combustion and deforestation, the concentration of carbon dioxide in the air has risen by forty percent over the last two centuries, while the concentration of methane, an even more potent greenhouse gas, has more than doubled. “Because of these anthropogenic emissions,” Crutzen wrote, the global climate is likely to “depart significantly from natural behavior for many millennia to come.”

Наш 73-й меридиан проходит по территории Венесуэлы, пересекает экватор в Колумбии, немного прорезает Перу и Бразилию и вновь оказывается в Перу. Примерно на 13° южной широты он проходит западнее лесных участков Силмана. Эти участки, общая площадь которых сравнима с площадью парка Форт-Трайон на Манхэттене, поражают разнообразием видов. Там насчитали тысячу тридцать пять видов деревьев, что примерно в пятьдесят раз больше, чем во всей тайге Канады.

И то, что справедливо для деревьев, также справедливо для птиц, бабочек, лягушек, грибов и почти любой другой группы организмов, которая только придет вам в голову (за любопытным исключением в виде тли101). Как правило, разнообразие жизни наиболее скудное на полюсах и богатейшее на низких широтах. Эта закономерность в научной литературе называется широтным градиентом разнообразия, ее отметил еще немецкий натуралист Александр фон Гумбольдт, пораженный биологическим великолепием тропиков – “зрелищем настолько же ярким, как лазурный небосвод”102.

“Зеленый ковер, который пышно цветущая Флора расстелила на поверхности Земли, соткан неодинаковым”103, – писал Гумбольдт после возвращения из Южной Америки в 1804 году. “Органическое развитие и изобилие жизни постепенно увеличиваются от полюсов к экватору”. Почему – больше двух столетий спустя все еще непонятно, хотя было предложено свыше тридцати теорий, призванных объяснить это явление.

Согласно одной из них, в тропиках потому живет больше видов, что эволюционные часы там тикают быстрее104. Подобно тому как у фермеров, живущих в низких широтах, есть возможность собирать больше урожаев в год, так и у организмов в тех краях поколения сменяются чаще. Чем больше число поколений, тем выше вероятность появления генетических мутаций. Чем выше вероятность появления мутаций, тем выше шансы, что возникнут какие-то новые виды. (Другая теория, немного отличная от этой, предполагает, что более высокие температуры внутри и снаружи организмов сами по себе вызывают повышенную частоту мутаций.)

Вторая теория утверждает, что в тропиках живет больше биологических видов оттого, что тропические виды привередливы. Согласно данной логике, важно то, что в этих широтах температуры относительно стабильны. Поэтому тропические организмы обладают сравнительно узким диапазоном температурной устойчивости, и даже небольшие изменения климата при переходе, скажем, в горы или долины могут представлять для них непреодолимый барьер (знаменитая статья на эту тему была озаглавлена “Почему перевалы в тропиках выше”105). Следовательно, популяции довольно легко оказываются изолированными друг от друга – и происходит образование новых видов.

To argue that the current extinction event could be averted if people just cared more and were willing to make more sacrifices is not wrong, exactly; still, it misses the point. It doesn’t much matter whether people care or don’t care. What matters is that people change the world. This capacity predates modernity, though, of course, modernity is its fullest expression. Indeed, this capacity is probably indistinguishable from the qualities that made us human to begin with: our restlessness, our creativity, our ability to cooperate to solve problems and complete complicated tasks. As soon as humans started using signs and symbols to represent the natural world, they pushed beyond the limits of that world. “In many ways human language is like the genetic code,” the British paleontologist Michael Benton has written. “Information is stored and transmitted, with modifications, down the generations. Communication holds societies together and allows humans to escape evolution.” Were people simply heedless or selfish or violent, there wouldn’t be an Institute for Conservation Research, and there wouldn’t be a need for one. If you want to think about why humans are so dangerous to other species, you can picture a poacher in Africa carrying an AK-47 or a logger in the Amazon gripping an ax, or, better still, you can picture yourself, holding a book on your lap.

Сьогодні амфібії мають сумнівне досягнення — статус найбільш вразливого класу в світі тварин; підраховано, що швидкість вимирання групи може бути у 45 тисяч разів більшою, ніж фонова швидкість. Але темпи вимирання серед багатьох інших груп наближаються до рівнів вимирання земноводних. Вважається, що третина всіх коралів, які утворюють рифи, прісноводних молюсків, акул і скатів, чверть ссавців, одна п’ята плазунів й одна шоста птахів прямують до забуття. Втрати відбуваються повсюдно: в південній частині Тихого океану і в Північній Атлантиці, в Арктиці й у Сахелі, в озерах і на островах, на вершинах гір і в долинах. Якщо ви вмієте спостерігати, то зможете знайти ознаки вимирання на своєму власному подвір’ї.