Life and Death are Wearing Me Out

Даже не знаю, как описать состояние Цзефана в тот момент, потому что многие великие писатели, рассказывая о подобных обстоятельствах, уже установили для нас высокую планку, которую невозможно преодолеть. К примеру, в воспетом многими университетскими литературоведами и писателями романе Шолохова «Тихий Дон» так описываются чувства Григория, когда от шальной пули погибает его возлюбленная Аксинья: «Неведомая сила толкнула его в грудь, и он попятился, упал навзничь», «Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой чёрное небо и ослепительно сияющий чёрный диск солнца». У Шолохова Григорий вдруг падает навзничь, а мне как быть? И у меня Цзефан должен упасть навзничь, так, что ли? У шолоховского Григория в душе пустота, а мне как быть? И Цзефан должен оказаться с опустевшей душой? Шолохов заставляет Григория поднять голову и увидеть ослепительно сияющий чёрный диск солнца, а мне как быть? И у меня Цзефан должен увидеть этот ослепительно сияющий чёрный диск? Даже если Цзефан у меня не упадёт на землю, а будет стоять на голове; даже если у него будет на душе не пустота, а сумятица, смешение различных эмоций, если он за минуту будет охватывать мыслью всё, что есть в Поднебесной; даже если мой герой увидит не ослепительно сияющий чёрный диск солнца, а слепящий или не слепящий диск, белый, серый, красный или синий —можно ли будет считать это моим, оригинальным? Нет, эго по-прежнему будет неуклюжее подражание классике. Лань Цзефан предал земле прах Чуньмяо на знаменитой полоске отца. Её могилка оказалась совсем рядом с могилой Хэцзо, и плит с именами перед ними не было. Поначалу их ещё различали, но весной на них густо разрослась трава, и отличить одну от другой стало невозможно. Прошло немного времени после похорон Чуньмяо, и умер герой-ветеран Пан Ху. Цзефан отвёз его прах вместе с останками своей тёщи Ван Лэюнь в деревню и похоронил рядом с могилой своего отца Лань Ляня. Прошло ещё несколько дней. На Пан Канмэй, которая отбывала срок, вероятно, нашло какое-то затмение, и она нанесла себе смертельный удар в сердце заострённой ручкой зубной щётки. Забравший её прах Чан Тяньхун пришёл к Цзефану: —  Она вообще-то из твоей семьи. Цзефан прекрасно понял его, принял прах, отвёз в Симэньтунь и похоронил за могилами Пан Ху и его жены.

Никакой доблести нет в том, что я написал роман за сорок три дня. Нет ничего возвышенного и в том, что я отказался от компьютера. Радость от написания произведения кистью на бумаге испытал тоже лишь я один. Хотя вполне возможно, другие испытывают радость, стуча по клавиатуре, как по клавишам рояля. Компьютер штука хорошая, писать с его помощью — шаг вперёд в писательском деле. А писать кистью на бумаге, подобно тому, как в моём романе единоличник готов скорее умереть, чем вступить в народную коммуну, — это всё равно что идти против течения, и не стоит за это ратовать. Когда несколько лет назад я писал «Сандаловую казнь», это был у меня «большой шаг назад». Но тогда «большой шаг назад» был не последним. На сей раз это тоже «большой шаг назад», и он тем более не окончательный. Чтобы он стал окончательным, нужно взять нож и резать на бамбуковом коленце. А если отступить ещё — вырезать на костях и панцирях черепах. Если отступать дальше, тогда и иероглифов не было, сиди себе в хижине, гляди на звёзды и луну и отмечай происходящее узелками на верёвке. Орудия письма наверняка связаны с простотой и сложностью языка. Говорят, что главная причина лаконичности древнего языка вэньяня не в орудиях письма. Вырезать ножом на бамбуковом коленце ох как непросто: можно иероглиф пропустить, а вот добавить нельзя. Какая-то правда в этом, видимо, есть. А приносило ли людям древности радость вырезание на бамбуке, не знаю.