Цитаты из книги Александр Первый

Помните, Гамлет говорит: «совесть всех вас делает трусами». Я имею золотую шпагу за храбрость, но я трус, не перед смертью, а перед мыслью, перед совестью трус. Чтобы что-нибудь сделать, не надо слишком много думать.

Вступая в заговор, думать, что не будет доносчиков, – ребячество. «Во всяком заговоре на двенадцать человек двенадцатый изменник», – говорил мне старик Пален, убийца императора Павла, а он в этих делах мастер.

Видели, князь, на Литейном вывеску: Комиссия составления законов? Буква «с» выпала: Комиссия …оставления законов. Не вернее ли так? Не пора ли оставить законы? К чему они, когда скрижали их о первый камень самовластья разбиваются?

А только знаете, что мне иногда в голову приходит: если бы Сам Христос стал творить чудеса и проповедовать на Адмиралтейской или Дворцовой площади, тут и до Пилата не дошло бы, а первый квартальный взял бы Его на съезжую. И архиереи ваши не заступились бы…

Николай Павлович, Никс, – прямой, сухой, как сосна, с необыкновенно правильными чертами лица, но с таким выражением, как будто вечно на кого-то дуется: «Аполлон, страдающий зубною болью», – сказал о нем кто-то.

Уж не ошиблись ли народы, низложив Бонапарта? Вместо одного великого тирана – сотни маленьких. Льва свалили и достались волкам на добычу…

В России жить нельзя, но умирать можно... Значит, не прощайте, а до свидания.

Я слишком люблю, люблю людей больше, чем Бога, и за это Он меня наказывает.

Сразу же вспоминается Цветаевское:

Оттого и плачу много,

Оттого –

Что взлюбила больше Бога

Милых ангелов его.

От цветка — запах, от жизни — грусть; к вечеру запах цветов сильнее, и к старости жизнь rpyстней.

Повадился я к маменьке. Думал, будет смешно,-- нет, жутко. И все еще не знаю, что это, мудрость или безумие, святыня или бесовщина? А может быть, то и другое вместе! Как в Никитушкиных песенках,-- слова святые, а музыка такая, что плясать бы ведьмам на шабаше. А ведь и маменькины детки пляшут, радеют под эту музыку.

Сказать о русском: он храбр, все равно что сказать: он ходит на двух ногах.

Взглянул на корешки любимых книг, на особую полку отставленных, единственных, которые читал: «Молодой дикий или опасное стремление первых страстей». – «Дикий человек, смеющийся учености и нравам нынешнего света». – «Нежные объятия в браке и потехи с любовницами». – «Великопостный конфект». – «Путь к бессмертному сожитию ангелов». – «Египетский оракул, или полный и новейший гадательный способ». – «Опыт употребления времени и самого себя».

Беседовали о мелочах военной службы – предмет излюбленный, неиссякаемый и всегда успокоительный. Рассматривали нового образца щеточку для солдатских усов и дощечку для чищения пуговиц. Тут же сделали пробу: вычищенные на мундире Аракчеева пуговицы заблестели, как жар. И щеточка оказалась восхитительной.

Вспомнил указ о снятии шлагбаумов, никому не нужных, кроме пьяных инвалидов, чтобы клянчить на водку с проезжих да срывать верхи с колясок. Указ готов был к подписи, но государь подумал и не подписал.

Когда князь Валерьян, после двухлетнего отсутствия (он только что вернулся из чужих краев), вошел в министерскую приемную, большую, мрачную комнату с окнами на Михайловский замок, так и пахнуло на него запахом прошлого, вечною скукою повторяющихся снов.

В жизни каждого человека наступает время, когда сердце должно окаменеть или разбиться.

Нельзя бежать, надо испить чашу до дна, понять чужое безумие, хотя бы самому рассудка лишиться.