Прощание с Матерой

Я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночество

Для учителя, может быть, самое важное - не принимать себя всерьез, понимать, что он может научить совсем немногому.

Дак она, Гутька, молоток за уборну прятала. Ежли кто увидит, что она туды идет, она щас молоток в руки и давай стукать. Навроде как по то и шла, чтоб доску прибить. А спросить ее: кто туды не ходит? Каку холеру стыдиться?! От так и все мы. По прибитому бьем. Человек сотворен, жить пущен, а ему, ишь, другого себя подавай.

И где правда, почему так широко и далеко ее растянули, что не найти ни начал, ни концов? Ведь должна же быть какая-то одна, коренная правда? Почему я не могу ее отыскать?

Человек должен жить, покуль польза от его есть. Нету пользы – слезай, приехали. На што его самого маять, других маять? Живые… им жить надо, а не смерть в дому держать, горшки с-под ее таскать. Я потаскала, знаю. Из-под меня скоро с-под самой хошь таскай, мигом от горшка до горшка долетела, а помню.

...не терпелось, чтобы поскорей чем-нибудь кончилась эта тягомотина, когда не дома и не в гостях, то ли живешь, то ли снишься себе в долгом недобром сне.

Сын такого же многорукого отца, он перенял от него умелость и сметку с той же наследственной легкостью, как черты лица. Был несуетлив, приглядист, учил дочь: «Ты сначала нарисуй себе в голове, что надо сделать, до всякой загогулины нарисуй, а уж опосле и берись без оглядки». И еще наставлял: «Всякое дело имеет свой ход, его чуять надо. Поторопишься – сякотак может выдти, задержишься – размер сорвешь. Всякое дело надо в свой размер уложить».

Баба идет – видно, что у ней и мать была и бабка. Видно, что в жизни человек находится. А эти женщины – как на одном заводе деланы, их не рожали, штамповали – все одинаково накрашены, худущи, как пропастины, аж сини

Человек стареет не тогда, когда он доживает до старости, а когда перестаёт быть ребёнком.