Дамское счастье

Во-первых, есть профессиональные воровки: эти причиняют меньше всего вреда, потому что почти всегда известны полиции. Затем идут воровки-маньячки, страдающие извращенностью желаний - новым видом невроза, который порождают, по словам одного психиатра, искушения, таящиеся в больших магазинах. Наконец, многие беременные женщины подвержены клептомании, но они крадут только определенные предметы: так , у одной из них полицейский комиссар обнаружил двести сорок восемь пар розовых перчаток, которые она наворовала в различных магазинах Парижа.

— Нет-нет, послушайте, — ответила Дениза, подавляя рыдания, — я и не думала на вас сердиться. Только прошу вас, никогда больше не говорите мне того, что сейчас... Это совершенно невозможно. О, я знаю: вы хороший человек, мне хотелось бы стать вашим другом, но... не более. Вы слышите — вашим другом!

Делош горестно вздохнул. И, сделав молча несколько шагов, пролепетал:

— Значит, вы меня не любите?

Девушка молчала, не желая причинять ему горе жестоким отказом, и он продолжал, печально и смиренно:

— А впрочем, я так и думал... Мне никогда не везло в жизни; я знаю, что не создан для счастья. Дома меня били. В Париже из меня тоже сделали козла отпущения. Знаете, если человек не способен увести любовницу у другого и мало зарабатывает, остается только одно — тихо подыхать где-нибудь в углу... О, будьте спокойны, мадемуазель, я больше не стану вам докучать. Но любить вас все равно буду, этого вы не можете мне запретить, не правда ли? Вот я и буду вас любить просто так — как преданный пес... Что ж, значит, такова уж моя судьба, ничего не поделаешь.

Счастливая Дениза наслаждалась этой всё возраставшей симпатией. Боже, да не сон ли это? Она вспоминала, как в первый раз явилась сюда, одетая в жалкое платье, ошеломлённая и растерявшаяся при виде сложного механизма этой страшной машины; она долго ощущала себя ничтожеством, казалась себе мелким зёрнышком среди жерновов, перемалывающих целый мир. А теперь она - душа этого мира, только она имеет в нём вес, одним своим словом может ускорить или замедлить ход этого гиганта, лежащего у её маленьких ног.

Восхитительное зрелище выставки белья поразило дам.
Они находились в вестибюле, в высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом; выставки дешевых товаров задерживали здесь жадную толпу. Отсюда расходились вдаль галереи, они сверкали белизной и были похожи на далекий северный край, страну снегов, на бескрайнюю степь, где на громаде ледников снуют озаренные солнцем горностаи. Здесь было размещено то самое белье, что и на выставке в витринах, но тут оно производило более внушительное впечатление; казалось весь этот огромный храм охвачен белым пламенем разгоревшегося пожара. Все кругом белое, все предметы во всех отделах - белые; это была какая-то оргия белого, какое-то белое светило, и его сияние в первый момент так ослепляло, что в этом море белизны невозможно было различить деталей; но вскоре глаз привыкал : слева, в галерее Монсиньи,тянулись белоснежные мысы полотна и коленкора, вздымались белыми утесами простыни, салфетки и носовые платки; с правой стороны шла галерея Ла Мишодьер, где торговали прикладом,трикотажными изделиями и шерстяными тканями; здесь возвышались сооружения из перламутровых пуговиц, огромная декорация из белых носков; целый зал был затянут белым мольтоном и залит падающим сверху светом.Но особенно яркий свет излучала, как маяк, центральная галерея, где продавались ленты, фишю, перчатки и шелка. Прилавки исчезали под грудами белоснежных шелков и лент, перчаток и фишю. Вокруг железных колонок вились облака белого муслина, местами перехваченные белым фуляром. Лестницы убраны драпировками - то пикейными, то бумазейными ; драпировки тянулись вдоль перил, опоясывали залы и и поднимались до третьего этажа. Казалось, белые ткани взлетали на крыльях, там сбиваясь в кучу, тут рассыпаясь как стая лебедей.
А выше, под сводами, белье ниспадало дождем пуха,снежным вихрем, крупными хлопьями; белые одеяла и белые покрывала развевались в воздухе и свешивались вниз, подобно церковным хоругвям; длинные полосы гипюра пересекали друг друга и реяли роями белых бабочек, неподвижно застывшим в полете; повсюду трепетали кружева, развеваясь словно паутина на летнем небе, и наполняя воздух своим прозрачным дыханием.
Но величайшим чудом, алтарем этого божества белизны был воздвигнутый в главном зале, над отделом шелков, шатер из белых занавесок, спускавшихся со стеклянного потолка. Муслин, газ, художественной работы гипюр стекали легкими волнами; богато вышитый тюль и полотнища восточного шелка, затканные серебром, служили фоном для этой исполинской декорации, похожей одновременно на алтарь и на альков. Это была какая-то гигантская белая постель, необъятное девственное ложе, ожидавшее легендарную белую принцессу, которая должна в один прекрасный день явиться во всем блеске своего величия, в белой подвенечной фате.

- О, великолепно! - восклицали дамы. - Изумительно!