Цитаты из книги Дамское счастье

Иной раз и можно позволить себе что - нибудь необычное, но все хорошо в меру.

Надо только понять друг друга, остальное пойдет само собой.

У него было доброе сердце, но рассудительности ни на грош!

Он сам становился женщиной; они чувствовали, как он своим тонким пониманием самых сокровенных тайников их существа проникает им в душу, постепенно овладевает ими, и ,обольщённые, покорно отдавались ему; а он, вполне уверившись в своей власти , грубо царил над ними, как деспотический король тряпок.

Отдел выставил все свои бельевые товары, и тут, как и всюду, развернулась подлинная оргия белой материи, - белья хватило бы, чтобы одеть целую стаю озябших амуров.

Любовь, как и ласточка, приносит дому счастье.

Потеряв всякий стыд при виде даровых лакомств, некоторые покупательницы наедались до тошноты.

Считая своим долгом предостеречь её,он шепнул как бы в шутку:

-Берегись,дорогая,он всех вас проглотит.

...................

-Ничего!В конечном счёте ягнёнок всегда съест волка,- отвечала она ему в тон.

Искусство заключается не в том, чтобы продать много, а в том, чтобы продать дорого.

"Дамское счастье" крадёт у них все: у отца - состояние, у матери - умирающую дочь, у дочери - мужа, которого она ждёт уже целых десять лет.

Он пришел к выводу, что все человеческие усилия обречены на неудачу, что жизнь пуста и бессмысленна, а люди в конечном счете бесконечно глупы. Радостей нет, даже дурные поступки не доставляют удовольствия.

Становилось всё жарче, оплывшие свечи стекали на скатерти, залитые вином; в те минуты, когда шум в зале неожиданно стихал, в распахнутые окна доносился отдалённый гул, протяжный гул реки и шелест громадных тополей, задремавших в ночной тишине.

Дамы не выпускали кружев из рук. Кружева опьяняли их. Куски разматывались, переходили от одной к другой, ещё более сближая их, связывая тонкими нитями. Их колени нежились под чудесной тонкой тканью, в ней замирали их грешные руки.

Солнце зашло за деревья сада, день угасал, прозрачные тени мало-помалу наполняли обширную комнату. Это был тот разнеживающий час сумерек, те минуты тихой неги, которые наступают в парижской квартире, когда уличный свет умирает, а слуги ещё только начинают зажигать лампы.

У Муре, при всей его лощеной любезности, прорывалась иногда грубость торгаша-еврея, продающего женщину за золото: он воздвигал ей храм, обслуживал её целым легионом продавцов, создавал новый культ; он думал только о ней и без устали искал и изобретал всё новые обольщения; но затем, опустошив её карманы, измотав её нервы, он за её спиной проникался к ней затаённым мужским презрением - как мужчина, которому женщина имела глупость отдаться.

Магазины пробуждают в женщине жажду новых наслаждений, они представляют собой великие соблазны, которым она неизбежно поддаётся, приобретая сначала как хорошая хозяйка, затем уступая кокетству и, наконец, вовсе очертя голову, поддавшись искушению.

Это был какой-то погром материй, настоящее разграбление магазинов; жажда нарядов превращалась в зависть, в мечту; находиться среди тряпок, зарываться в них с головою было для этих дам так же насущно необходимо, как воздух необходим для существования.

Право же, можно продавать всё, что угодно, когда умеешь продавать.

Солнце меркло; золотисто-красный сноп света превратился в бледный луч, последний привет которого догорал на шёлке обоев и на обивке мебели. Сгущающиеся сумерки наполняли просторную комнату тёплой, нежащей интимностью.

Знаешь, когда имеешь глупость связать себя по рукам и ногам, выпутаться бывает совсем не легко. Вот и ползешь в жизни черепашьим шагом, в то время как другие, у кого ноги свободны, мчатся во всю прыть.