Девяносто третий год

Здание и его руины – это то же, что человек и его призрак.

- Революция – это согласие, а не ужас. Жестокосердные люди не могут верно служить великодушным идеям.

– Дантон – страшен, Робеспьер – непреклонен, Сен-Жюст – непримирим, Марат – неумолим. Берегись, Говэн! Не пренебрегай этими именами. Для нас они стоят целых армий. Они сумеют устрашить Европу.

– А может быть, и будущее, – заметил Говэн.

Мать чем-то близка к животному, и потому она так возвышенно прекрасна. Материнский инстинкт есть инстинкт в самом божественном смысле этого слова.

В слепоте матери есть что-то от ясновиденья.

Одержимый страшен своей молчаливостью. И можно ли заставить одержимую горем мать прислушаться к голосу рассудка? Материнство замкнуто в самом себе; с ним нельзя спорить.

Ведь мечта быстрокрыла.

Между священником и кентавром существует таинственное сходство, ибо и священник – человек только наполовину.

Маркиз де Лантенак: «Нет, на крестьянина надежда плоха. Без англичан нам не обойтись».

Паника склонна все преувеличивать. (...). Крестьянин в страхе кидается в бегство.

Бегство вандейцев было поистине паническим.

Трагическая глухота. Вандейский мятеж был зловещим недоразумением.

– Лошадь имеет право устать, человек – нет.

Бретань – завзятая мятежница. (...). Бретань всегда вела одну и ту же войну, противопоставляла себя центральной власти.

В итоге же Вандея послужила делу прогресса, ибо доказала, что необходимо рассеять древний бретонский мрак, пронизать эти джунгли всеми стрелами света.

Катастрофы имеют странное свойство – делать на свой зловещий лад добро.

Совесть может быть гигантом, и тогда появляются Сократ и Иисус; она может быть карликом – тогда появляются Атрей и Иуда.

А вершина и низина по-разному воспитывают человека.

Гора – это цитадель, лес – это засада; гора вдохновляет на отважные подвиги, лес – на коварные поступки. Недаром древние греки поселили своих богов на вершины гор, а сатиров в лесную чащу. Сатир – это дикарь, получеловек, полузверь.

Конвент - ничто в истории несравнимо с этим собранием людей: оно – сенат и чернь, конклав и улица, ареопаг и площадь, верховный суд и подсудимый.

Конвент провозгласил аксиому: «Свобода одного гражданина кончается там, где начинается свобода другого».

В том самом котле, где кипел террор, сгущалось также бродило прогресса. Сквозь хаос мрака, сквозь стремительный бег туч пробивались мощные лучи света, равные силой извечным законам природы.