На горах. В двух томах

Известно, что такое молодая жена у старого мужа: не довольство в жизни будет тебе, а одна только маета .

Лег на койку – не спится: то невеста мерещится, то тюлень.

Решил Федор Меркулыч отправить сына в Питер, отдать его там в коммерческое училище, а отучится – на контору куда-нибудь; пущай, дескать, к делам приучается. Выйдет человеком, слава Богу, свихнется – значит, была на то воля Божия.

Босыми-то ногами, слышь, в сугроб попала, ну и слегла на другой день. Много ли такой надо? Сам знаешь, какая она телом нежная, не то что у нас, простых людей, бабы бывают, той ни вьюга, ни сугроб нипочем.

Сын дворянского предводителя, часто гуляя по бульвару, под которым в полугоре стоял дом Смолокурова, частенько поглядывал в подзорную трубку на Дуню, когда гуляла она по садику либо сидела на балконе с книжкой в руках. Влюбился в нее через трубку… Не мудрое дело, – у его отца именье на волоске висело, а Дуня – наследница первого богача по окрестности, миллионщика.

Нужда учит обиды терпеть.

Честью опекун не выдал ее; они сыграли свадьбу уходом. Стала молодая требовать родительского именья, а опекун будто не его дело… Жалобу принесла – пошли суд да дело. Много раз сходился мир по этому делу; сначала решили учесть опекуна, сиротское именье отдать наследнице сполна, но каждый раз сходка кончалась тем, что ответчика опивали.

Без детей горе, а с детьми вдвое.

Веру переменить - не рубаху сменить.

"Бывали встарь сосуды деревянные, да попы золотые, а ныне сосуды золотые, да попы деревянные."

Братнина нищета и голод детей сломили в Чубалове самообольщенье духовной гордостью. Проклял он это исчадие ада, из ненавистника людей, и отреченника от мира преобразился в существо разумное - стал человеком... Много из того вышло добра для других, а всего больше для самого Герасима Силыча.

Ты, пустыня, моя матушка,Помилей мне отца с матерью,Вы, леса мои кудрявые,Помилей мне роду-племени,Вы, луга, луга зеленые,Помилее красна золота,Вы, раздольица широкие,Помилее чиста серебра,Вы, кусты, кусты ракитовы,Помилее скатна жемчугу,Вы, залетны мелки пташечки,Схороните мои косточкиНа чужой дальной сторонушке,Во прекрасной во пустынюшке.

Богу, что ли, в самом деле служат? Как не так! Служба-то у них – работа прибытка ради, доходное ремесло, больше ничего. Как бондарь долбилом – так попы да матери кадилом деньгу себе добывают.

Строго, правдиво молва говорит, но безобидно, ибо бесстрастна она. Спокойный дух народа в молве о былых временах сказывается; нет у русского человека ни наследственной злобы, ни вражды родовой, ни сословной ненависти… Добр, незлопамятен русский человек; для него что прошло, то минуло, что было, то былью поросло; дедовских грехов на внуках он не взыщет ни словом, ни делом

Бывает, и курица петухом поет, бывает, и свинья кашлит.

... от пересудов, да напраслины, да сплеток ни пешком не уйти, ни на коне не уехать.

... однако же родительский кров всякому должен быть дороже всего на свете и приятнее... Что может сравниться с домом родителей или даже с местом, где мы божий свет увидели и возросли? Ничто, поистине ничто.
Там каждая неодушевленная даже вещь представляется родною, всякий уголок драгоценен по воспоминаниям, каждая былинка веселит взоры и услаждает душу...

Нет теперь больше добрых, старорусских обрядов, даже и по дальним захолустьям нет. Все потерялось в наплыве чуждых обычаев и вновь создавшихся отношений.
Что ни день, то больше новшеств, а извечные порядки умаляются - все отрывается от старого кореня.

В гостях - что в неволе; у себя как хочешь, а в гостях как велят.