Чума

не так уж это много – любить другого, и, во всяком случае, любовь никогда не бывает настолько сильной, чтобы найти себе выражение. Так они с матерью всегда будут любить друг друга в молчании. И она тоже умрет, в свой черед – или умрет он, – и так никогда за вею жизнь они не найдут слов, чтобы выразить взаимную нежность.

А сейчас ему, как и всем толпившихся на перроне, хотелось верить или делать вид, что они верят, будто чума может прийти и уйти, ничего не изменив в сердце человека.

для них, матерей, супругов, любовников, потерявших всю радость жизни вместе с родным существом, брошенным куда-то в безымянный ров или превратившимся в кучу пепла, – для них по-прежнему шла чума.

Это были, так сказать, неудачники чумы, те, которых она убивала в самый разгар надежд.

Но, может быть, мы обязаны любить то, чего не можем объять умом.

Оскільки нежива людина сприймається як така тільки якщо ти бачив її неживу, то сто мільйонів трупів, розкиданих по всій історії людства, то лишень імла в твоїй уяві.

У світі було що чум, що воєн. І все ж таки і чума, і війна завжди захоплюють людей зненацька.

Усе, що людина здатна виграти у грі з чумою та життям, — це знання і пам’ять.

В истории всегда и неизбежно наступает такой час, когда того, кто смеет сказать, что дважды два – четыре, карают смертью. Учитель это прекрасно знает. И вопрос не в том, чтобы знать, какую кару или какую награду влечет за собой это рассуждение. Вопрос в том, чтобы знать, составляют ли или нет дважды два четыре.

“В тридцать лет человек уже начинает стариться, и поэтому надо пользоваться каждой минутой…”

“вам этого не понять. Вашими устами вещает разум, вы живете в мире абстракций.”

“Ах, доктор, – говорил он, – как бы мне хотелось научиться выражать свои мысли!”

Мсье Гран.

В Оране, как и повсюду, за
неимением времени и способности мыслить люди хоть и любят, но сами не знают
об этом.

Моя мать была такая же, я любил в ней эту способность добровольно стушевываться, и больше всего мне хотелось бы быть с ней. Прошло уже восемь лет, но я никак не могу решиться сказать, что она умерла. Просто стушевалась немного больше, чем обычно, а когда я обернулся – ее уже нет.

Доктор сказал, что он уже ответил на этот вопрос и что, если бы он верил во всемогущего Бога, он бросил бы лечить больных и передал их в руки Господни.

-Если ты считаешь, что дело стоит труда, я могу попытаться получить соответствующее распоряжение.
– Все всегда стоит труда, – ответил Риэ.

Весь город высыпал на улицы, чтобы отпраздновать эту пронзительную минуту, когда время мучений уже кончалось, а время забвения еще не началось.