Тем, кем я стала, меня сделали места, где я жила

Гвалт входил в ее список рабьих грехов, который мы знали наизусть. Номер первый – воровство. Номер второй – неповиновение. Номер третий – лень. Номер четвертый – гвалт. Считалось, что раб должен быть Святым Духом – его не видно, не слышно, но он всегда под рукой.

Она говорила: "Выбери, каким концом иголки ты хочешь быть - тем, в который продевается нитка, или тем, который прокалывает ткань".

Я не уступала матушке в уме и сообразительности. Даже в десять лет понимала, что история про летающих людей – полная чушь. Мы вовсе не особенный народ, утративший магию. Мы – рабы, которые никуда не денутся от своих цепей. Лишь позже я осознала, что она имела в виду: летать мы все-таки умели, но в этом не было никакого волшебства.

– Не надо меня жалеть. Мне тоже досталось. Я знаю, каков этот мир.

– …Весна пришла, – начала я. – Как бы не пропустить ее…

Иногда в кухне раздавались взрывы смеха, радуя мать.

– Наши рабы счастливы, – самодовольно говорила она.

Ей не приходило в голову, что веселятся они не потому, что довольны, а из желания выжить.

– Мы не поем в воскресной школе для цветных и, само собой, не поем алфавит. Ты знаешь, что учить раба читать – это нарушение закона?

– Почему совершенство Бога должно быть основано на неизменности? – спросила я. – Разве гибкость не более совершенна, нежели застой?

Работая над Обретением крыльев, я черпала вдохновение из высказываний профессора Джулиуса Лестера, листок с которыми был приколот к моему письменному столу: История не просто факты и события. История также и душевная боль, и мы будем повторять история, пока не сможем сделать чужую душевную боль своей (с).

– …Я бы освободила тебя, если бы могла… но есть закон… Он не разрешает владельцам легко освобождать рабов… Иначе я бы… Ты ведь знаешь… Правда?

После этих слов мне стало яснее ясного: чтобы освободиться от госпожи, нужно умереть, быть проданной или найти убежище матушки.

Что оставалось отцу, как не признать законность свободы Хетти? Ведь я следовала своду законов, придуманных им самим! Я оставила свою писанину на коробке для нардов, лежавшей на столе.
(...)
увижу ли за дверью Хетти. Сердце забилось сильней, но Хетти там не было. Зато на полу лежала составленная мной вольная. Разорванная пополам.

В нашем мире есть печальные истины, и одна из них – в том, что читающие рабы представляют собой угрозу. Они будут в курсе новостей, которые могут спровоцировать их на действия, неподвластные контролю. Да, несправедливо лишать их знаний, но существуют другие ценности, которые следует защищать.

– Только не вспоминай меня такой. Не думай обо мне как о рабыне, которая всю жизнь трудилась. Рассказывая обо мне, скажи: она никогда не принадлежала этим людям. Не принадлежала никому, кроме себя. – Она закрыла глаза. – Помни об этом.

В возрасте одиннадцати лет я владела рабыней, которую не могла освободить.

– Суть в том, – сказала она, – что следует выбивать честолюбие из каждой девочки для ее собственного блага. Ты необычна только в решимости сопротивляться неизбежному. Ты воспротивилась, и вот что из этого вышло – тебя объездили, как норовистую лошадку. – Мама наклонилась и обняла меня. – Сара, милая, ты стойко боролась, но придется подчиниться долгу и судьбе и постараться стать счастливой.

Молчать при виде зла - тоже своего рода зло.

Матушка была сама мудрость. Ее, в отличие от меня, не учили читать и писать – обучила сама жизнь, подчас немилосердная.

– Ты говоришь так, словно Бог – белый человек с Юга. Как если бы мы присвоили себе Его образ. Ты просто идиотка. Негры ничем не отличаются от нас. Белизна кожи не священна, Мэри! И она не определяет всего.

«Для меня стало большим откровением, – делилась я с ней, – что отмена рабства отличается от стремления к расовому равенству. В корне всего – расовые предрассудки. Если этого не исправить, бедственное положение негров не изменится и после отмены рабства».