Легенды Невского проспекта

— Три года аспирантуры — если вы окончите университет, в чем я не уверена, и если поступите в аспирантуру, в чем я уверена еще менее…

— Не сомневайтесь, — заверил он. — А дальше?

— А дальше — докторская диссертация иногда отнимает и десять, и больше лет работы. И ее еще надо защитить!..

— От кого?

— От оппонентов.

— Не страшнее немцев. А это кто?

Не крутись сам, заставляй крутится других – ты один, а их много.

Советский писатель — это, я вам доложу, продукт особенный. Если специалист подобен флюсу, то специалиста столь характерного, как именно советский писатель, трудно даже уподобить какой-либо цензурной части тела.

Фокус в том, что когда совписатель становится профессионалом, он втягивается в жизнь столь специфическую, что скоро абсолютно теряет представление, как там живет народ, и что там вообще кругом делается.

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, писатель столь исконно и глубоко российский, что временные пертурбации на остроте его творчества никак не сказываются, еще сто лет назад отметил: «Финны по природе своей трезвенники, но попадая в Петербург, упиваются обычно до совершенного освинения».

Да — одобряли. А чего надо — осуждали. А кого надо вовремя расстреляли бы — так и до сих пор были бы великой державой.

Это было время, когда офицер мог быть уволен из кадров по статье за морально-бытовое разложение. И не желавшие служить это использовали - умело и демонстративно разлагались.

Американец взрывается английским матом, доступным пекарю по видеопорникам. Пекарь парирует, что он его фак и клиент может кисс его в эсс.

… пьют они коньяк и чай по-адмиральски (а чай по-адмиральски — это так: берется тонкий чайный стакан в серебряном подстаканнике, наливается крепчайшим горячим свежезаваренным чаем, бросается ломтик лимона и сыплется три ложечки сахара; а рядом становится бутылка коньяка. Отхлебывается чай, и доливается доверху коньяком. Еще отхлебывается — и еще доливается. И вот когда стакан еще полный, а бутылка уже пустая — это и есть настоящий адмиральский чай). И с удовольствием беседуют.

Главное зло была, конечно, авиация: летает, дрянь такая, и не всегда туда, куда надо.

Америкашка, в довершение несчастий, оказался по национальности итальянцем.Такое сочетание кого хочешь подкосит: штатник и итальяшка в одном лице с приступом геморроя и свалившийся с горшка.

Выяснилось, что когда он влетел в освободившуюся кабинку, его унитаз смутил. Загажен до непривычности. Он лихорадочно вспомнил армейскую службу и туристские рассказы и проявил смекалку - взобрался на стульчак ногами и сел орлом, подобно русскому рядом. Но он был не орёл и не русский, и в кульминационный момент соскользнул. Одна нога, значит, сдрыгнулась на пол, а вторая в унитаз.

А это был вообще невезучий америкашка. Его бы сразу выбраковать - не готов морально и физически, сиди уж дома; нет, тоже поперся.

Опасен и страшен советский человек, уперевшийся насмерть в борьбе за свои права.

Он к этому языку относился, как партизан восемьсот двенадцатого года к недобитому французскому парикмахеру.

А на Невском в те времена, господа-товарищи, давали за десять финских марок три рубля — советских, деревянненьких. Не то рупь был здоровый, не то марка хилая, не то менялы глупые, а только откуда ж взяться при таком-то обменном курсе разгулу и расцвету валютной проституции. И секс был нам чужд как буржуазная отрыжка. Правда, и отрыжка бывает приятной — смотря чем угощался.

— Готова дать подписку об отказе от женского образа жизни вплоть до победы мировой революции, — на голубом глазу заявила Марина.

Боже, что за счастье - эта свобода, пока не сообразишь, что денег-то все равно нет.