Цитаты из книги Рабочий-большевик в подполье

Наконец, мы решили созвать конференцию со всех заводов, на которой Шестаков должен был сделать такой же доклад, как в комитете, о разгорающемся по всей России рабочем движении, а также внести свое предложение о демонстрации. Конференция высказалась в пользу демонстрации. Назначили место для сбора, а именно против завода Макарова, чтобы отсюда идти в глубь Маймаксы, от завода к заводу, а потом уже, смотря по тому, какой характер примет демонстрация, в случае успеха, снова идти обратно к городу. Однако в назначенный час собрались только те, которые определенно высказались за демонстрацию; всего собралось до 100 человек. Сильно прозябнув, мы выкинули красный флаг, построились рядами и, распевая революционные песни, пошли по Двине, надеясь, что к нам примкнет черный поток рабочих, идущих через Двину на работу. Но оказалось, что те удивленно таращили на нас глаза и продолжали бежать по своим делам. Дойдя до больницы, мы, с непривычки, озябшие и уставшие, решили разойтись по домам, тем более что поднялась снежная пурга. Демонстрация, проведенная ранним утром, очевидно, не была замечена жандармами, так как не имела репрессивных последствий. Для самих участников она имела большое значение в смысле спайки и решимости бороться открыто. Под влиянием ее подпольная работа еще больше оживилась.

Чтобы собраться только на один час, из-за конспиративных условий публика начинала собираться с раннего утра и расходиться по одному-два до позднего вечера. Это не было заметно, так как в Архангельске в большие годовые праздники все знакомые обыватели посещают друг друга «с визитом» и в каждом доме целый день с утра до вечера раскрываются и закрываются двери для встречи и проводов «визитеров». Кроме этого выставляли «наружный пикет», якобы из гуляющей влюбленной парочки. А для заметных активных подпольных работников были к услугам со всех сторон проходные дворы, а темным вечером они просто перескакивали через заборы. Дом стоял на углу с прилегающими заброшенными дворами.

Вдруг неожиданно последовал вызов Романова к губернатору Энгельгардту, человеку в высокой степени образованному и любящему северный край; у него были труды по изучению Севера, изданные отдельной книжкой. Энгельгардт был довольно неглупый и своим умом, солидностью оказывал на некоторых большое влияние в том смысле, что они совершенно отказывались во время ссылки «творить революцию». По отношению к Романову он взял «быка за рога»: — Вместо того чтобы писать нелегальные брошюрки, прокламации, листки, вы лучше возьмитесь-ка за изучение Севера, за разработку уже имеющихся материалов у нас. Заработок будет отличный, работа по вашей специальности, как статистика, и уж куда больше будет благодарности и славы. Да и мне спокойнее. В противном случае я вышлю вас в глубь Архангельской губернии.

Сквозь красивую изысканную наружность публики прорывалась бурными каскадами гневная ненависть и глубокое презрение к самодержавию и двору. Тут рассказывались все скандальные придворные новости. За всю мою жизнь ни среди рабочих, ни среди революционной интеллигенции я не встречал такой глубокой ненависти и презрения к царю и придворной камарилье. Я заметил еще больше — негодующее удивление с их стороны, как может русский народ терпеть подлость в виде самодержавного строя. Это удивление можно было, не разобравшись, принять даже за ненависть ко всему русскому.

Как-то поздней осенью, когда открылся театральный зимний сезон и стало известно, что поставят пьесу «Рабочая слободка», мы порешили сделать маленький смотр своим силам и всем руководителям кружков заказали взять билеты на галерку зимнего театра. Жандармы нас прозевали. Рабочих собралось около 150 человек. Об этом событии рабочие с большим удовольствием потом долго вспоминали. Дело в том, что каждый кружок, по конспиративным соображениям зная только о своем существовании, ни в коем случае не верил в существование других кружков. Рабочие не верили в собственные силы, в активность и способность большинства рабочих на пробуждение к новой жизни. Уж очень был мрачен общий фон жизни рабочих в то время! Рабочий видел собственными глазами группы картежников, орлянщиков, хулиганствующих, всевозможные групповые драки, и ему собственными глазами необходимо было увидеть такие же группы новой, нарождающейся жизни. Иначе его нельзя было убедить, а рассказам агитаторов и пропагандистов, лекциям, нелегальным книжкам он как бы верил и не верил. И только после того, как рабочие увидали большие группы своих товарищей в театре, приодетых, скромных, собравшихся вместе, они поверили в возможность широкого рабочего движения.

На первом собрании Романов читал лекцию о Великой французской революции. В ней он ярко выделил то обстоятельство, что рабочие, не будучи достаточно организованы, а потому и достаточно самостоятельны, послужили пушечным мясом в борьбе, руководимой представителями буржуазии, а вся власть и весь государственный аппарат попал в руки буржуазной интеллигенции. Я взял слово, в котором сказал рабочим, что мы должны учесть уроки Великой французской революции и упорно, настойчиво готовить себя, чтобы в подобный решительный исторический момент самим захватить в руки государственный аппарат.

Но все это не удовлетворяло «стариков». Они считали, что интеллигенция только «навещает» рабочих, что нужно подготовить своих рабочих организаторов, которые бы создали крепкое рабочее движение. Они предлагали (ставя меня в пример) дать возможность ряду молодых рабочих получить знания в размере средней школы. Для этого предлагалось провести среди рабочих отчисления из своего скромного жалованья, и на собираемые деньги покупались ящиками продукты — чай, сахар, распределялись между рабочими по лавочной цене, и процент, шедший к лавочнику, теперь шел на литературу для рабочих.