Цитаты из книги Голгофа

О, сколько детей стали бы великими людьми, если бы вовремя их поняли и дали им должное воспитание, если бы их не уродовали привередливые и глупые отцы и невежды учителя.

Сколько я не искал, — перебирая букет нашего романа, я не находил хотя бы одного маленького цветка, аромат которого было бы приятно вдыхать.

Великие умы всегда имеют маленькие слабости — это таинственный закон природы.

Робкаго убійцу, убивающаго прохожаго ночью изъ-за угла, осуждаютъ на смерть, и обезглавленное туловище бросаютъ въ позорную могилу. Но завоевателя, сжегшаго города, опусташившаго цѣлые страны, низость человѣческая и безуміе возводятъ на высочайшіе пьедесталы. Въ честь его возводятся тріумфальныя арки, головокружительной высоты бронзовыя колонны, и въ соборахъ толпа благочестиво колѣнопреклоняется передъ его благословленымъ мраморнымъ гробомъ, охряняемымъ и чтимымъ...

Я заметил, что чувство патриотизма, самое грубое и неразумное из всех чувств, волнующих толпу: в конце концов оно имеет наибольший успех у пьяных людей.

— А ты понимаешь хорошо, что такое отечество? Он с изумлением смотрел на меня. Очевидно, что такого вопроса он никогда себе не задавал. — Так вот, милый мой, отечеством называется тот случай, когда несколько бандитов захватят право сделать из тебя нечто меньшее, чем человек, меньшее, чем скотина, даже меньшее, чем растение, словом сделать из тебя просто номер.

Разве не курьезно в самом деле, что народное сердце живее всего откликается на два чувства — религиозное и военное; а ведь каждое из них, при своем дальнейшем моральном развитии, является наиболее враждебным другому?

Ее корсаж колыхался, точно девятый вал в море.

Это был стыд, особый вид стыда, что-то низкое и трусливое, что обыкновенно связывается с представлением о человеческом уродстве.

Приходили люди съ длинными саблями и уводили лошадей; въ другой разъ опустошали хлѣвы, — и все во имя войны. Потому что войнѣ недостаточно было объѣдаться человѣческимъ мясомъ, ей нужно поглощать животныхъ, землю, все, что жило въ мирѣ, въ трудѣ и любви...

Между ними невозможен никакой обмен душевных движений, невозможно никакое сближение на почве общей любви, — до такой степени они чужды друг другу.