Страшное гаданье

Алая заря не угасла еще на светлом небе, розовый свет ее сыпался на белые граниты и вдали, за высоким холмом, освещал острые башни древнего замка.

Законы осуждают
Предмет моей любви;
Но кто, о сердце! может
Противиться тебе?

Под белым небом мерз стиснутый город. Воздух был неприятно, голо прозрачен, как в холодной больнице. На серых домах окна были ослеплены инеем.

Редкая птица долетит до середины Днепра.

Под каким благотворным небом, на какой земле гостеприимной найдёт сердце преступное покой?

Любовь была мне жизнь и кончится только с жизнию!

Тот не любил, кто не знал слабостей...

Слова его отзывались какою-то насмешливостью надо всем, что люди привыкли уважать, по крайней мере наружно.

... нам что за стать в чужом пиру похмелье нести.

Дядя с перепугу не то чтобы зааминить или зачурать её, даже ахнуть не успел, как она, завидя его, захохотала, ударила в ладоши, да и бульк в воду.

Картина, каких много — тысячи, десятки ого тысяч, была пуста и бессодержательна, но доставляла мне огромное удовольствие именно тем, что для ее развития затрачено столько энергии, — беспрерывного, мелькающего движения экранной жизни

Бесстрастно и убедительно ввинчивал он ровный свой тонкий голос в мое волнение. Я слышал, изнемогая от ярости: — «примите в соображение», — «из чувства деликатности», — «сама природа случая» — и другое подобное; так методически, покойно, веревка скручивает руки вырывающегося из ее петель человека.

Настала такая тишина, какая бывает, когда все уйдут. Но, подняв голову, я увидел бесчисленную портретную галерею алчбы, горевшей в глазах зрителей; черты их лиц стали лесом, дрожащим от возбуждения. Мулат и я были для них божествами, держащими в руках гром.

Обычно продолговатые ямы этих массивных, безумных машин были полны людей, избравших тот или другой путь доброй волей, — но у зрения есть своя логика, отличная от логики отвлеченной. Я иногда не мог сказать сам себе: «Они едут»; я говорил: «Их увозят»...

«Зло может скрываться в силе и колдовстве, но правда найдёт его и настигнет — месть праведная неотвратима».

Настоящую мысль голод подменяет фальшивой мыслью, – ее образ тот же, только с другим качеством.