Санькя

Ну, сейчас самое простое — запоздалый дворник скрежещет лопатой, снег собирает. Очень нежный звук, если спишь и не надо просыпаться. Необыкновенное чувствуешь блаженство, оттого что на улице идет снег, кто-то работает, а ты лежишь тут, под одеялом. Перевернешься на другой бок и блаженствуешь дальше.

Зимой машины едут медленнее, и воздух глуше. Троллейбус проезжает так, словно идет в натяг, словно пространство сгустилось, — приходится упираться большим лбом. Трамваи едут сосредоточенно и дребезжат на поворотах деловито, бережливо относясь к своему железному тулову. Иное дело — весна.

Тогда очень много воды, машины проезжают по ней, шумной, прохожие ругаются вслед машинам, всех хорошо слышно, воздух пуст и неприятно гол на вкус, в горле нехорошо першит. Трамваи ведут себя развязно и грозят осыпаться. Сосед за стеной кашляет так отвратительно гулко, словно он медведь, проснувшийся в ледяной луже, — пропустил дни, когда таяли снега. Вышел из берлоги, худой, всклокоченный, неприятный — а там его злые и пьяные дембеля избили — по почкам, по легким, по хребтине. Вот так кашляет сосед, убил бы его.

К середине весны воздух становится прозрачен и мягок до неприличия, чувствуешь себя распустившейся почкой, нежность застит рассудок, даже тошно становится.

Мир преисполнен звуками на исходе весны, кажется, что к лету просто оглохнешь. Но ничего — привыкаешь. Утренние птицы — воробьи, скажем… дворовые собаки, а также их подросшие щенки… пьяные песни, музыка из открытых машин — всего так много, что сил нет разобрать гам на составные части. Живешь в этом гаме, удивляясь иногда вдруг возникшей тишине. И та обманчива. Обязательно кто-то жужжит в уголке, если прислушаться.

И вот осень… Осенью, осени, осеннее…

Сырое, осклизлое, сырое, серое. Пошумят поначалу школьники, а потом все глуше, все глуше… Пока дворник не заскребет лопатой.

Дело в том, что — не надо. Не надо ничего делать. Потому что пока рас-се-яне тихо пьют и кладут на все с прибором, все идет своим чередом. Водка остывает, картошечка жарится. А как только рас-се-яне вспомнят о своем, завалившемся подлавку, величии, о судьбах Родины, о… о чем вы там все время говорите?… тогда вы начнете пускать друг другу кровя. И пустите кровей столько, что зальете полматерика. Это неизбежность, Саша. Я, правда, думаю, что вас самих перебьют раньше. И если цинично мерить на литры крови, то это, конечно, более правильный вариант. Более правильный и менее кровавый

голове деда не возникали отсветы прошлого. Не было воспоминаний о том времени, когда он, молодой ударник, работал на комбайне, и о том, когда он — молодой офицер, командовал орудием. Ни почти трехлетний плен не вспоминался, ни послевоенное житье. Не было ясности, доброй памяти. Были отзвуки, недоговорки, обмылки воспоминаний, ни одна мысль не находила своего завершения, все покачивалось, будто в темном вагоне, с мигающим, почти бессильным светом, и где-то голоса невидимых спутников, и позвякивает посуда, и проводника нет, и что-то невнятное мелькает за окном.

Дед прислушивался, но ничего не мог разобрать.

Прошла бабушка, заметил дед. И опять он ничего не смог подумать ни о ней, ни о себе, ни о ком. Нечего было решать, и ничего не разрешилось само. Все истекло и отмелькало. Накатывало бесцветное. Редко капало оставшееся на дне.

Одиночество, казалось Саше, недостижимо именно потому, что нельзя остаться воистину наедине с самим собой - вне этих отражений, которые оставили в тебе прошедшие мимо, без обидного репья ошибок, и обид, и огорчений. Какое может быть одиночество, когда у человека есть память, - она всегда рядом, строга и спокойна.
"Что за одиночество, если все прожитое - в тебе и с тобой, словно ты мороженщик, который все распродал, но ходит со своим лотком, и ложась спать, кладет его рядом, холодный..." - подумал Саша, и сам иронично хмыкнул над собой.