Тень черепахи

«Тень черепахи» — ранний крупный прозаический текст Драгомощенко, созданный в начале семидесятых. Здесь автор практически неузнаваем, и проведение параллелей с поздним, «зрелым» Драгомощенко кажется неуместным, — в «Тени черепахи» ещё чувствуется некоторая наивная, не свойственная позднему Драгомощенко прямота восприятия, вложение избыточного веса в образ, а не в связуемость образов (если по Фуко: смысл рождается из установления связи между объектами), постоянная попытка означить, а не «исключить», к чему позднее он же будет призывать в книге «Ксении». Несмотря на то что выработать поэтику «суммы отрицаний» АТД ещё только суждено, весь текст пронизывает слабоуловимая интенция сублимировать слово, словесность, литературность — вычленить для мёртвого текста основание на второе, параллельное существование из ещё более мёртвой жизни и, прикрываясь этим оправданием, примирить живое, мёртвое и патологически бессмысленное (где пересечение?), — то есть все те мотивы, которые будут руководить Драгомощенко и в дальнейшем.

Нина Савченкова в послесловии пишет:

«Тень черепахи» — неортогональная тень действительности, переживаемой как рай.

Неортогональность здесь — ключ, но определение Савченко ошибочно в презумпции законченности, «совершенстве/совершённости» текста Драгомощенко, и не только физической: известно, что перед смертью тот достал текст из старых папок, вероятно, с намерением отредактировать, но речь о метафизических возможностях текста, слова и том, где лежат границы охвата сугубо метафизической территории литературным текстом, — оттого автор постоянно пребывает в состоянии растерянности, тщетно пытаясь что-то вспомнить, найти, заново пережить в памяти, уловить неуловимое; он мучим двумя противоположными стремлениями: одно, видимо вдохновлённое модным тогда Камю, — признать бессмысленность поиска вышестоящих уровней бытия и уподобиться Калигуле (который прямо упоминается в тексте), механизировать жизнь, превратиться в добровольно опустошённого «прохожего», бездумно фиксирующего вещный мир вокруг:

Бывало, что навстречу двигался прохожий. Я смотрел на него и думал, что идёт прохожий и мне совершенно безразлично — кто он, откуда, зачем и какие на нём пуговицы. Прохожий был деревом. Можно и так — дерево было прохожим. А лучше всего сказать, что в эти часы прохожим был я. Я проходил одно, другое и думал, что иду домой.

Другое — неутомимое терзание эпистемологической несовершенностью, недостаточностью известных методов познания и переживания реальности и самое главное — неадекватность средства (текст, письмо) в отношении поставленной задачи (охват не только видимого, «окоёма», предметного бытия, но и его онтологических оснований). Этим объясняются частые упоминания Драгомощенко веры и Бога, обывательских способов выхода из материального мира. Неортогональность здесь не в смещённом отражении действительности, — текст вторичен восприятию — но в чувствовании и впоследствии «говорении/бормотании» иного слоя бытия, попытки сначала адекватно воспринять и осмыслить себя в безотносительном метафизическом пространстве — из-за онтологического сдвига и отсутствия ясных определителей обращение к себе, распознавание себя как бы лишается референта, вызывая пропитывающее книгу чувство собственной пустоты, нескончаемую погоню за ничто, за отрицательными модулями существования.

В данной области Драгомощенко не первооткрыватель (вспомнить хотя бы Хайдеггера), но фиксация жизни в несуществующей системе координат художественным текстом — до сих пор неисследованное поле, в котором он достигает определённого результата. Оппозиция юга—севера в книге — скорее пример конфликтизации внутреннего дискурса, нежели полностью осмысленная аналогия; не имея иных средств передачи интуитивно испытываемых состояний, он запечатлевает эти аффективные состояния в форме противоположности, придаёт им свойственную исключительно художественному тексту динамику, от которой он позже откажется в пользу внутренней динамики языка.

Отвечая на поставленный Анатолием Барзахом в предисловии вопрос о значимости «Тени черепахи», я всё же считаю, что текст важен в первую очередь как «отправной пункт» поэтики Драгомощенко, но не как самостоятельное произведение, — в конце концов, написанный уже в конце семидесятых роман «Расположение среди домов и деревьев» гораздо завершённей и полней что в плане смыслового содержания, что в целостности фактуры.

Это и то... И между тем и этим нахожусь я. Зачем нахожусь? Чтобы мною не был целостен мир, чтобы мной был бессмертен? Бессмертия мне не надобно. О нём и думать лень...