Дорога домой

Я пришла в ужас, что Ли так меня ревновала – или до сих пор ревнует. То есть благодаря странному зрелому взгляду на прошлое, который ты получаешь, едва отдаешь концы, я поняла это, постигла все о соперничестве детей разного возраста, о том, что Ли была старше, застенчивее и не имела кудрявых волос и всякого такого, но я не знала, как много это для нее значило. Читая об этом, я испытала сильнейший всплеск человеческих эмоций, чего со мной не случалось уже много лет, того, что переживаешь в течение небольшого периода после своей смерти, точно так же, как те, кого ты оставил, часто думают о смерти в первые годы траура. Мне было грустно, что на меня обижались, хотя при этом я и покраснела от ощущения торжества.

Первыми я прочла файлы Ли, конечно, ужасно желая знать все о своей таинственной сестре-подростке и безумно по ней скучая. Просмотр файлов – совсем не то, что общение с ней тогда, живой, но ничего лучше не придумано, и это пролило свет на многие вещи, которых я прежде не понимала. Кое-что я, естественно, знала, например, что она целовалась с братом Аны Лейном летом перед моей смертью. Мы с Аной создали специальный клуб для поддержки их нарождающихся отношений – АБР, Ассоциация будущих родственниц. Но у меня не было возможности прочесть файлы о разрыве между Ли и Лейном, что я делала затаив дыхание. В каком-то смысле прекрасно было приблизиться к Ли таким новым способом, перелистывая страницы (по-прежнему выражаясь образно, вы понимаете), притворяясь иногда, что она сама нашептывает мне это в темноте, с соседней односпальной кровати.

«Я остался прежним, – думает Крис. – Путешествую, работаю, встречаюсь с клиентами». Но в Ли и Элиз едва можно узнать дочь и жену, которых он знал. Элиз, с ее расширяющимся делом по дизайну интерьеров, подругами-феменистками, осторожной беззаботностью. Он пристально наблюдал за Ли в Берлине, когда в последний раз они ее навещали. Лицо и тело дочери менялись, когда она говорила по-немецки, она казалась ему незнакомым человеком. «Я-то остался прежним, – упрямо думает он и внезапно чувствует себя преданным. – Мне нужно поспать. Сколько времени в Мэдисоне? Пять утра».

Середина дня пролетает за встречей с флористом, брюзжащим по поводу полевых цветов на уличных столах для пикника («Они завянут, не лучше ли взять для вашей дочери пионы?»), и мучительной дегустацией на фирме, обслуживающей мероприятия на выезде, которую, дегустацию, ей следовало отменить, соображает Элиз, поскольку есть она может только мягкую пищу: гаспачо, картофельное пюре, крем-брюле. Она слишком стесняется признаться в сильной зубной боли, а значит, неспособности попробовать бифштекс, и поэтому оставляет их в убежденности: она либо вегетарианка, либо страдает частичной анорексией. Она вспоминает годы, когда Ли отказывалась от пищи, словно какой-нибудь активист из третьего мира, объявляющий голодовку протеста, гоняла еду по тарелке, заказывала две закуски, тогда как Крис и Элиз съедали по три блюда, вспоминает гордую ухмылку Ли – ее скулы заострялись, тело тощало, а она при этом настаивала, что чувствует себя прекрасно и не слишком голодна. Она старалась сравняться с Софи, понимала Элиз, с телом до периода полового созревания, к которому Ли так ревновала в двенадцать лет, когда округлилась, а дальше еще больше – стать скелетом, как уже ушедшая Софи. Ли! Элиз ощущает ноющую боль, прислушивается к ней, вспоминает, что теперь у дочери все хорошо – она здорова, скоро выйдет замуж, между прочим: разве не этого хочет мать? Счастливого конца для своего ребенка?

– Ты хочешь, чтобы я о чем-нибудь умолчала?

Раздался скрежещущий, словно трогающийся на подъездной дорожке автомобиль, смех Айви.

– Главное, представь меня обаятельной, – сказала она.

Элиз не один день думала, что же им скажет. Упомянуть о наркотиках? О друзьях-байкерах? Камеры она попросит поставить в гостиной, а сама сядет на Адин (заново обтянутый) диван, скромно подогнув под себя одну ногу. Наденет она бледно-сиреневый кашемировый свитер. Будет полна сочувствия, заинтересованности: ответственная старшая сестра в окружении азиатского антиквариата. Вероятно, интервью сделает отклонение в эту сторону, они обязательно захотят услышать о Сингапуре и Китае. Она устроит им экскурсию по квартире, если они попросят, решила Элиз.

Но они так и не позвонили. Элиз поинтересовалась у своего брата Доджа; они позвонили Грейсону, сообщил Додж, но не ему, слава Богу.

– Мы легко отделались, а? – сказал он, и Элиз что-то пробормотала в ответ.

Айви обосновалась в Монтиселло, маленьком городке недалеко от Видалии. Она будет звонить Элиз каждые несколько недель, чтобы просто поболтать, а не попросить денег или признаться в грехах, как в прежние времена. Теперь они с Элиз вместе смеются, разговаривая о своих собаках, или о Видалии, или об Аде. Но месяц назад Айви позвонила взволнованная. В прошлом этот тон означал путь по спирали вниз, но на сей раз оказалось, что новости хорошие.

– Какие – то ребята хотят снять документальный фильм о «Заросших кудзу», – сказала она. – Они собирают деньги на проект под названием «Ножной стартер», чтобы отправить нас в воссоединительное турне. Они могут позвонить тебе и задать какие-то вопросы, не знаю.

Также она неравнодушна к парам, только что приехавшим в город, к тем, кто снова переедет через три года. Она проходит по комнатам вместе с женами, обсуждая, где можно разместить весь их антиквариат из прежних домов в Зимбабве, Рио и Бангкоке. Правда, иногда она удивляет сама себя, беря с этими женщинами сухой тон, обычно когда они начинают говорить, с каким нетерпением ждут этого последнего переезда, как любят путешествовать и, больше всего остального, как это замечательно для карьеры их мужей. «Лгуньи», – думает Элиз и перед уходом дает им телефоны местных психоаналитиков.

В промежутках между пением и воплощением различных своих обликов в видеоиграх я потихоньку сходила с ума. Примерно в то же время я начала терять маму, а может, это она начала терять меня в разговорах по телефону. Терять на самом деле неверное слово. Скорее нарушилась связь, образовавшаяся у нас с ней в последние года два. Мамин голос казался мне сдержанным, когда я рассказывала ей о событиях своего дня, ее реакция на особенно сложную сцену в видеоигре, в которой я представляла шотландскую принцессу эльфов, поразила меня как обидно равнодушная. Но, с другой стороны, такое же ощущение появилось у меня и в отношении большинства вещей: солнце могло стоять в небе, сияя во всю силу, и казаться мне таким же блеклым, как слабый зимний свет, смех незнакомых людей на улице звучал саркастически и грубо, а произносимые мной немецкие грамматические построения воспринимались мной же как изысканная шутка.