Собрание сочинений в 4 томах. Том 3. Вальс на прощание. Бессмертие

Их трое. Кундера (1929 г.р.), Павич (1929 г.р.) и Фаулз (1926 г.р.), и они втроём перевернули европейскую литературу вверх тормашками. Павич ворочает мифологическими пластами, Фаулз скорее философскими, а вот Кундера аккумулирует в себе почти всю европейскую художественную литературу. Не знаю, как точнее это обозначить, но «Вальс на прощание» — чистый Шекспир. Кундера может в разгар романа, выстроенного по шекспировской схеме, удариться в подробный разбор героев Достоевского, или разбросать по тексту куски дерзкого эссе о Гёте и его подружке. Или просто ни с того ни с сего взять и заявить: «Нет романиста, который был бы мне дороже Роберта Музиля. Он умер однажды утром, когда поднимал гантели». И этими ненавязчивыми отступлениями, как хороший, почти идеальный учитель литературы, пробуждает интерес читателя не к себе, а к авторам, о которых он вспоминает. «Вальс на прощание» вообще неплохо бы включить в школьную программу десятого класса, как одну из вершин чешской литературы, как вообще один из лучших европейских романов, который, будучи написан в самом начале семидесятых, говорит о бездне тем и проблем Европы современной, которые та так и не смогла решить и преодолеть. Кундера учит смотреть на эти проблемы достаточно трезвым, почти ироническим взглядом, но никогда не доходящим до сарказма.

Я только начинаю перечитывать все его романы после долгого перерыва, поэтому плохо помню, что там в остальных. «Азбука» распределила их по четырём томам не хронологически, а ориентируясь, скорее, на объём каждого, чтобы тома были примерно одинаковой толщины, но это создаёт трудность для читателя: сложно в рамках одного тома переключиться с начинающего Кундеры времён «Вальса на прощание» к маститому, нашедшему свой стиль и колею, автору «Бессмертия». Между этими романами пропасть в двадцать лет, и писали их, естественно, немного разные люди. В «Бессмертии» он уже ушёл глубоко в себя и не даёт читателю поблажек — здесь нет узнаваемых литературных схем, нет чёткого сюжета, нет социальной проблематики. Есть туго свёрнутая в беспорядочный узел история, напоминающая сценарии Чарли Кауфмана, только без этой вечной американской недоромантики. Внимательные читатели отмечают, что стиль зрелого Кундеры более всего походит на то, что в двухтысячных начнёт писать Мишель Уэльбек. Два самых нефранцузских, но живущих во Франции писателя похожи своей манерой построения сюжета, ведения отстранённого монолога, они созидают архетип нового европейского романа. Доходит до курьёзных перекличек:

Он мечтал о существе, имеющем на теле вместо ничтожного треугольника десять или двадцать эротических мест и предлагающем взору источники поистине неисчерпаемого возбуждения.
Кундера, «Книга смеха и забвения» (1978)

Не так давно были выделены кодирующие сегменты ДНК, ответственные за формирование корпускул Краузе во время эмбриогенеза; при нынешнем состоянии рода людского эти корпускулы в малом количестве рассыпаны по поверхности клитора и головки мужского полового члена. В грядущем же ничто не помешает приумножить их количество, распространить их по всей поверхности кожи в целом, обогатив таким образом структуру наслаждений новыми и почти неслыханными эротическими переживаниями…
Уэльбек, «Элементарные частицы» (1998)

Когда читаешь Кундеру лет в двадцать, то немножечко офигеваешь от его откровенности и одновременной незацикленности на этой откровенности. Большинство, извините, «откровенных» чуваков в ХХ веке типа Генри Миллера и ему подобных всё-таки режут читательский глаз тем, что своим, ещё раз извините, «бунтом против морали» пытаются провоцировать, что ли, розовощёкую общественность и всякие высокодуховные лит. круги. Поддают, знаете ли, перчику. Я нисколько не против, пусть провоцируют, но выглядит это всё-таки несколько искусственно, будто в музей пришёл голый мужик в плаще, выскакивает перед посетителями и плащ распахивает. А посетители отмахиваются от него и глазеют на обнажёнку у Рубенса. С Кундерой же происходит так: он приходит в музей в плаще, сбрасывает плащ, раздевает посетителей и заставляет их смотреть то друг на друга, то на Рубенса. При этом оперируя указкой. И действует это куда сильнее. Как в школе, говорю же.

Дальше будет две больших цитаты, из-за которых вам нужно будет срочно всё бросить и прочитать «Вальс на прощание».

Дальше

Роберт Смит, The Cure, интервью Александру Горбачёву, 2012:

— Я понимаю, что я просто заперт в своем теле на определенный период времени и в конце концов меня просто не станет. И конечно, это отчаяние, осознание конечности собственного существования, которое меня преследует с самого детства, — оно никуда не уходит. Но я совсем не угрюмый человек. Наоборот — я очень позитивно настроен. Другое дело, что да, я не считаю, что жизнь — это благословение. Я считаю, что жизнь — это что-то, от чего следует получить максимум, раз уж ты сюда попал. И ровно поэтому у меня нет детей.
— То есть?
— Ну если бы я принес в этот мир другое существо, все, что я сейчас сказал, просто стало бы бессмысленным. Я бы превратился в лицемера. Зачем я позволяю другой жизни возникнуть, просуществовать без всякой цели какое-то количество времени, а потом закончиться? Какой в этом смысл? По этой причине я в какой-то момент и решил, что не хочу заводить детей.

Милан Кундера, «Вальс на прощание», 1972:

— Пан доктор, несомненно, подтвердит нам, что к женщинам, лежащим в клинике после аборта, врачи и сестры относятся значительно хуже, чем к роженицам, и не скрывают от них некоторого презрения, хотя и сами, по крайней мере раз в жизни, не обходятся без подобной операции. Однако это в них сильнее любых рассуждений, ибо культ размножения продиктован самой природой. Поэтому не ищите в призывах к увеличению популяции разумных аргументов. Вы полагаете, что в церковной морали, благословляющей размножение, слышится глас Христа или что посредством коммунистической пропаганды деторождения с вами разговаривает Маркс? Из-за стремления к сохранению рода человечество вскоре задохнется на своей маленькой планете. Но призывы к увеличению популяции раздаются по-прежнему, и публика умильно льет слезы при виде кормящей матери или ухмыляющегося младенца. У меня это вызывает отвращение. Стоит представить себя склоненным с тупой улыбкой над коляской, подобно миллионам прочих энтузиастов, мороз по коже подирает.
— Далее, — сказал Бертлеф.
— И, конечно, нельзя не думать и о том, в какой мир ты посылаешь ребенка. В скором времени его отберет у меня школа и станет вбивать ему в голову всяческие бредни, против которых я сам тщетно боролся всю жизнь. Прикажете мне смотреть, как из моего отпрыска вырастает болван-конформист? Или привить ему свой образ мыслей и затем смотреть, как он несчастен, ибо вовлечен в те же конфликты, что и я?
— Далее, — сказал Бертлеф.
— И, конечно, нельзя не думать и о себе. В этой стране дети наказуемы за непослушание родителей, а родители — за непослушание детей. Сколько молодых людей были выброшены из школ потому, что их родители попали в немилость! А сколько родителей смирились со своей трусостью до конца дней, лишь бы не навредить детям! Кто здесь хочет сохранить хотя бы частицу свободы, не должен иметь детей, — сказал Якуб и замолчал.
— Вам остается привести еще пять доводов, чтобы завершить ваши десять заповедей, — сказал Бертлеф.
— Последний довод настолько значителен, что он стоит всех пяти, сказал Якуб. — Родить ребенка — значит выразить свое абсолютное согласие с человеком. Если у меня появился ребенок, то тем самым я как бы сказал: я родился, познал жизнь и убедился, что она настолько хороша, что заслуживает повторения.
— А для вас жизнь не была хороша? — спросил Бертлеф.
Якуб, стремясь быть точным, осторожно ответил:
— Знаю лишь, что я никогда не мог бы с полной убежденностью сказать: человек — замечательное творение, и его следует умножать.