Нижинский

Фокусник, который знал, как превращать людей в марионеток, но забыл секрет обратного действия... Сколько их потом прошло через его жизнь, им же искусно сфабрикованных марионеток, раскрашенных и наряженных, в которых он ловил и не мог расслышать биение человеческого сердца: сердце либо откликалось на прикосновение чьей-нибудь чужой руки, либо стыло в груди ледышкой. А сердце Нижинского было живым и чистым. Оно, как тончайший, сверхчувствительный инструмент, отзывалось на хорошее и плохое. Оно билось в раздорах между добром и злом и, потерявшись в этих распрях, нашло страшный выход в свободу.

Но образ игрушечного плясуна, по словам Стравинского, "внезапно сорвавшегося с цепи", только благодаря актёру выразил свою подлинную суть, свою таинственную подоплёку. Сквозь кукольные судороги Петрушки проглянула и горестно возвестила о своём трагическом разладе с жизнью мечущаяся душа.
Один Дягилев, которому Нижинский был по-человечески дорог, мог понять исповеднический смысл его Петрушки. Но Дягилев со своим творческим эгоизмом не оценил духовного натурализма образа, не услышал сигнала SOS, посланного столь отчётливо. И, может быть, потом казнился всю жизнь. Ему-то следовало разглядеть за автоматизмом пластики - маской, скрывающей не одно лицо, а всё тело Петрушки Нижинского, - человека, обуреваемого болью, тоской и беспомощным гневом. Он ведь знал, что автоматизм жизненной повадки Нижинского выражал душевную скованность, из-за которой вне сцены казался неуклюжим король современного танца. Жизненная повадка, возведённая в степень гротеска вынесенная на сцену, где музыка, рампа, костюм до сих пор, как правило, открывали выход в иллюзорную свободу, теперь неожиданно приблизила к тайникам собственной души и поставила перед бездной.

Его не устроил облик избалованного графа, соблазнившего ради забавы невинную крестьянку. Не увлекло и раскаяние героя, принимающего прощение мёртвой возлюбленной. Романтическая тема балета XIX века, тема искупительных мук всех этих Альбертов, Зигфридов, Солоров казалась ему простодушной, больше того - изжитой в прежнем, узаконенном виде. Актёру был важен не грех и нравственное от него очищение. Грех подразумевался как условие, необходимое в поисках самого себя.
Герой его полагал красоту единственной ценностью в мире, но не считал, что она способна спасти мир, и спасать красоту не собирался. Пылко любя красоту, он оставался мечтателем, бездеятельно ищущим в ней сокровенный смысл, обнаруживал в этом своего рода расщеплённость души и нечаянно сближался с лирическими героями символизма. Жизель виделась Альберту Нижинского примерно так же, как виделась Поэту блоковской драмы Незнакомка, то есть лишь как отчуждённое воплощение его собственных духовных смут.

[Дягилев] наложил опеку, не спрашивая согласия, с тем чувством само собой разумеющегося права, с каким, например, забирал для выставок фамильные портреты в имениях владельцев. А приобретя в собственность этот одушевлённый "предмет искусства", на душу покусился, захотел привязать к себе и тем нарушил своё правило быть выше обычных человеческих чувств. Он расплатился потом сторицей, ибо, привязывая,привязался и сам. И как, в общем-то, скоро. Мысль о невозможности изменить непоправимое не отпускала до самой смерти.
Впрочем, не потому ли мстительная судьба столкнула Дягилева с Нижинским, что Дягилеву становилась невмоготу поза одинокого в своей гордыне сверхчеловека? В талантливом буке померещился податливый материал, из которого можно вылепить некую идеальную модель воспитанника, друга и первоклассного художника. Танцовщик ведь был тоже, как импресарио, одинок. Только одиночеством отнюдь не гордым, а беспомощным и робким, то есть во всём противоположным дягилевскому надменному одиночеству.

А сложное заключалось в двойственности натуры. Рядом с пассивностью, со способностью подчиняться чужой воле, словно бы полностью растворяясь в ней, жила творческая независимость, необоримая интуиция истинного и искреннего художника. Две стороны души сосуществовали в постоянном, душу эту сжигающем разладе, обрекая её обладателя на трагические парадоксы. Ибо Нижинский сам боялся самостоятельности, внутренне к ней порываясь. И боязнь вечно обрекала на крах отчаянные попытки стать хозяином собственной судьбы.