Ночной администратор

"Я любил тебя. Избитая, изуродованная, ты нравилась мне и такая, когда мы шли рядом мимо храмов Карнака. «Мистер Пайн, – говорила ты, – пришла пора повернуть реки вспять».

Попутного ветра, сэр. Семь футов под задницей!

Что движет скалолазом? Что побуждает его идти на риск? Постоянно грызущая изнутри ненасытная крыса. И в вас живёт такая крыса, причём огромная. Вы унаследовали её от отца. Он ведь тоже был тайным агентом.

Ему захотелось вдруг всю свою воспитанность отправить к чертям собачьим. Плохие манеры - это свобода, говорила она когда-то.

Неряшливость в Эсперанзе не почиталась за грех, а, по мнению мадам Лятюлип, самолично взявшей на себя роль главного культурного арбитра города, была признаком духовности.

Наконец, к его облегчению, она ушла. Нет, он устал не только потому, что притворялся сам, её спектакль тоже его порядком утомил.

У оружия – своя тишина. Тишина будущих трупов.

Мужчина с оружием, любым оружием, дважды мужчина...

...,ведь нет ничего желаннее для бесчестного человека,чем получить возможность исповедаться во всех грехах добродетельной женщине.

Джонатан - плотный, но элегантный, с вежливо-уклончивой улыбкой - делал тайну даже из собственного английского происхождения.

В его голове уже складывался образ Джонатана. Джонатан-именно то,что им нужно,в этом он был уверен.И никакие предостережения Рука не смогли бы его теперь разубедить.

Дураки эти лингвисты. Нечего им сказать на одном языке, так они учат другой, чтобы и на нем ничего путного не сказать.

«Самые опасные минуты наступают тогда, когда ты чувствуешь потребность в друге», – говорил Берр.

Вот он возьми и позвони по телефону Майстеру в Цюрих. Из укромной кабины на Дип-Бэй. И спроси: «Как там поживает дружище Пайн?» А старина Майстер как подскочит да как завопит: «Майн Готт, этот бандит меня жутко обокрал, шестьдесят одну тысячу четыреста два франка, девятнадцать сантимов и две жилетные пуговицы!» Еще счастье, что он ничего не знает о морковном пудинге, а то обвинил бы вас в промышленном шпионаже.

«Ну-ну, – подумал я тогда. – Вот так загвоздка. Он Пайн или Ламон? Он герой, это мы знаем, но ведь в графе «фамилия» не напишешь – «герой»

"Вслушивайся, как слепец, Джонни, смотри вокруг, как глухой".

- Что-то не так? Я думал, вы мне позвоните. У вас какой-то подавленный голос. Они заглотили наживку, Леонард?

• О да, вполне.
• Тогда что не так? Вы словно не празднуете победу, а кого- то хороните.
• Я просто пытаюсь понять, где наша удочка.

- Что же касается вашего представления, – Гудхью ничем нельзя было смутить, – которое, на мой взгляд, просто блестяще, хотя вы чуть-чуть переборщили с эпитетами, то мой хозяин назвал его «словесным чаем с небольшой примесью нытья для аромата».

... оставив своих подопечных в меру их фантазии наслаждаться жизнью за пятнадцать тысяч франков в сутки, включая услуги, налоги и легкий завтрак.

Постепенно его озарило, если озарение может наступить в кромешной тьме, что вся его жизнь до сих пор являла собой серию репетиций пьесы, в которой он так и не принял участия. И теперь, с этого момента, если этот момент не станет последним, он должен отказаться от своей болезненной, отвратительной приверженности к порядку и пробудить в себе первозданный хаос, ибо, как известно, порядок не заменяет счастья, а хаос может открыть путь к нему.