Цитаты из книги Евразийский реванш России

Геополитическая проблема севера для Китая воплощается в китайско-российские отношения. Если взглянуть на этот вопрос из Москвы, то же самое становится китайской проблемой для России. У Китая с Россией на данном историческом этапе крайне слаба т. н. «геополитическая комплиментарность» — «взаимодополняемость». Если для самого Китая российские природные ресурсы, продукты военно-промышленного комплекса и особенно слабозаселенные территории Сибири являются в высшей степени привлекательными, то для России Китай представляет собой только краткосрочный интерес — в первую очередь в вопросе финансовой мощи; стратегически же — геополитически, демографически, геоэкономически и т. д. — Китай, обратившись к северу, представляет собой колоссальный риск и серьезную опасность. И наоборот, Россия жизненно заинтересована в геополитическом сближении с региональными конкурентами Китая — Японией, Индией, исламскими странами Центральной Азии, с которыми «геополитическая комплиментарность» у России, напротив, налицо. Эти противоречия решаются только в одном направлении: если Китай выбирает в качестве основного геополитического вектора «рывок на юг». Южный вектор геополитической экспансии Пекина, стесненного на востоке и на западе, идеально соответствовал бы стратегическим интересам России. Гигантский Китай вступает на этом направлении в геоэкономические, демографические, военно-политические и дипломатические игры, которые никак не затрагивают евразийские интересы России. Океанический бросок Китая — единственное, что может сделать из него нашего полноценного партнера и союзника. Этот фактор должен рассматриваться как главный аргумент в российско-китайской геополитической игре, входить в перечень основных условий при неформальных переговорах. Россия заинтересована в том, чтобы в альянсе с Японией и Индией направить китайский вектор в южном направлении. Речь не идет о потворстве колониализму. Речь идет о грамотной и долгосрочной стратегии России в тихоокеанском регионе. Хороший Китай — Китай, идущий на юг. А это значит, что «ориентация на север» должна быть для него заказана.

Иран — последний оплот не только своего суверенитета, но и суверенитета всех остальных стран мира. Если Вашингтон сумеет еще раз безнаказанно опрокинуть этот принцип суверенитета, это станет правовой нормой будущего миропорядка, и однополюсный мир окончательно восторжествует. После этого любая страна может стать жертвой безнаказанного вмешательства со стороны США. Своей пассивностью в сегодняшней иранской проблеме каждая страна подпишет сама себе приговор. Все люди мира, все правительства пока еще независимых государств должны понять: в ситуации вокруг Ирана речь идет не о противостоянии двух держав — США и Ирана; даже не о конфликте двух цивилизаций — исламской и современной западной; речь идет о сломе старой модели мира, где в международном праве доминировал принцип суверенности. Ни иранский политический режим, ни исламская цивилизация здесь совершенно ни при чем. Это не более чем формальный предлог, равно как и ненайденный бен Ладен в Афганистане или оружие массового поражения в Ираке. Речь идет о несравнимо более глубоком явлении установления однополярного мира, и жертвой этого процесса может стать завтра любая страна: и исламская, и христианская, и буддистская, и атеистическая. Когда критерий вины или невиновности определяет только одна сторона, и она же выступает как прокурор, адвокат, судья и исполнитель приговора, о традиционном для человечества понятии справедливости можно забыть.

Англосаксонское право основано на прецеденте. И для окончательного закрепления «права» на десуверинизацию других государств для США необходимы конкретные примеры. В Афганистане и Ираке прецеденты неспровоцированного вторжения в номинально суверенные государства уже имели место. Причем формальный предлог агрессии в обоих случаях оказался фикцией — бен Ладена в Афганистане не нашли, как и следов химического оружия в Ираке. Чтобы окончательно закрепить эти прецеденты и сделать право на вторжение США в любое государство мира рутинной международной практикой, необходимо еще раз повторить ситуацию, но уже в случае Ирана. Иран — страна, которая настаивает на своем суверенитете. Отказывается признавать однополярный мир. Это проявляется в стремлении Ирана осуществить свое суверенное право на обеспечение энергетической безопасности страны. Через развитие мирного атома. Но не сама по себе ядерная программа мирной энергетики волнует Вашингтон, готовящийся сегодня к агрессии, а именно стремление Ирана настоять на своем суверенитете.

Поначалу, свергая Саддама Хусейна, США не встретили серьезного сопротивления — это напоминает ситуацию с талибами; всякий ранее созданный американцами марионеточный экстремистский режим с исламистской идеологией рассыпается перед их же прямым вторжением, как по команде. Блицкриг Буша против вышедшего из-под контроля Саддама удался. Не удалось все остальное. И это главный урок, который мир может извлечь из официально завершившейся два года назад иракской войны. У США было единственное оправдание их неправовой агрессии — визуальное силовое превосходство и наглядная слабость сопротивления противника. И это сработало: американцы получили того, чего хотели — в международной практике начинает торжествовать право сильного. В эпоху постмодерна снова торжествуют принципы традиционного общества: vae victis — победитель всегда прав. Гуманистические нормативы модерна отброшены. Что ж, как угодно.

Другим ярким примером геополитической противоположности исламских сил являются основные действующие лица афганского конфликта 1980-х — 2010-х годов. Там также существовало несколько разнородных тенденций. а) Исламский социализм Кармаля и Наджибуллы, утративший свои позиции вместе с падением СССР. б) Широкая коалиция моджахедов, которая включала в себя как фундаменталистов проиранской ориентации, в основном суфиев, так и ваххабитски ориентированные группы, связанные одновременно с атлантистским руководством официального Пакистана. Впоследствии эти силы составили костяк антиталибского «Северного альянса» (1996–2001), ориентированного проирански и пророссийски одновременно. При этом региональные полевые командиры, пусть и номинально, лояльны проамериканскому правительству Хамида Карзая. в) Фундаменталистское ваххабитское движение «Талибан», ориентирующееся на Саудовскую Аравию, Пакистан, и опосредованно — на атлантистские страны. г) Просвещенный исламизм — действующая власть Исламской республики Афганистан.

Полюса ислама Наиболее геополитически активными полюсами исламского мира являются следующие цивилизационные и политические центры. а) Важную роль во всем исламском мире играет Саудовская Аравия, где идеология ваххабизма является не просто весьма распространенной, но официальной идеологией правящего режима. Ваххабизм представляет собой крайне моралистическую пуританскую экстремистскую форму арабского суннизма, абсолютно лишенную намека на какие бы то ни было мистические, инициатические элементы. Это — ислам, полностью лишенный духовного измерения, воплощение моралистического фанатизма и самодовлеющей буквы законничества. В определенном смысле, к понятию «ваххабизм» термин «фарисейство» применим в еще большей степени, чем к иудейской религии. В современной же реальности этот саудовский ваххабитский полюс, сопряженный с тоталитарным правлением нефтяных шейхов, является абсолютным союзником атлантистского Запада, надежнейшим форпостом США в странах Ближнего Востока и, шире, во всем исламском мире. б) Второй, во всем противоположный первому полюс, воплощен в иранском исламе преимущественно шиитского направления. К этой же категории примыкают различные течения в суннитском исламе, имеющие подчеркнуто мистическую, инициатическую ориентацию. Совокупно эти группы можно назвать шиитско-суфийскими. Это течение и исторически, и философски, и культурно представляет собой полную противоположность ваххабистской версии. Это ислам живой, визионерский, парадоксалистский. Мораль и внешняя буква имеют в нем второстепенное значение. На первом же месте стоит мистика личного или коллективного преображающего опыта, тайного сердечного знания, таинственного, сложного пути к центру вещей. Проиранские, шиитско-суфистские течения в современном исламе геополитически можно совокупно назвать евразийскими, континентальными. Они, как правило, имеют общий знаменатель — радикальную неприязнь к Западу и атлантизму, священную ненависть к технократической материальной атеистической цивилизации богатого Севера, отождествляемого с «большим шайтаном». Важно подчеркнуть абсолютную несовместимость этих двух разновидностей исламского фундаментализма. Показателен тот факт, что шиитский мир высшими духовными авторитетами почитает убиенных имамов, погибших от рук султана Йазида. Ваххабитская же традиция, со своей стороны, считает этого исторического персонажа — халифа Йазида — высочайшим духовным авторитетом. Таким образом, здесь налицо тотальная религиозная, психологическая и геополитическая оппозиция. в) Следующей самостоятельной версией ислама, сегодня ограниченной, впрочем, почти исключительно арабским миром, являются различные версии исламского социализма, чаще всего связанные исторически с партией БААС. До вторжения американцев в Ирак в начале 2000-х годов и событий «арабской весны» начала 2010-х эта тенденция была чрезвычайно сильна в Ираке, Сирии, Ливане, Южном Йемене, а также в Египте и Ливии. В свое время исламский социализм геополитически поддерживался Советским Союзом, но после его распада это направление стало постепенно терять свое влияние перед лицом неуклонно растущей популярности разнообразных фундаменталистских тенденций. В будущем, чтобы выжить, данное течение обречено на комбинацию с иными исламскими движениями. г) Еще одной мощной тенденцией в исламском мире является «просвещенный исламизм». Он представляет собой фактически полный отказ от нормативов исламской традиции в ее религиозном и цивилизационном измерении, ориентируется на копирование западных образцов политики и экономики, представляет собой, по сути, светскую модель атлантистского толка, целиком прозападную и стратегически несамостоятельную, но в то же время сохранившую рудиментарные, сувенирные элементы фольклорного исламизма. Самые характерные примеры таких режимов в исламском мире: светская Турция, проамериканский Египет во времена Мубарака, Тунис при Бен Али, Пакистан, Алжир, Марокко. Перечисленные четыре версии ислама, несмотря на свое разнообразие, могут быть сгруппированы по геополитическим ориентациям следующим образом: потенциально евразийскими является суфийско-шиитская линия и остаточный арабский социализм; атлантистскими — саудовский ваххабизм и «просвещенный ислам». Поэтому когда речь заходит об исламском факторе, мы обязаны немедленно уточнить, что, собственно, имеется в виду, хотя бы в рамках приведенной нами выше несколько упрощенной схемы.

В Турции уже сегодня издается множество материалов по евразийству, в особенности в контексте изданий «Рабочей партии» Турции, которые посвящены евразийству. Но евразийство не сводится только к политической или стратегической сферам. Евразийство — это философия, это особый взгляд на историю, это геополитика, это социология, это проблема постмодерна, которую необходимо внимательно изучать, поскольку именно образовательная сфера, наука и культура призваны создать евразийский контекст, в котором наши проекты смогут стремительно воплотиться в жизнь. Евразийство в России и в Турции созрело. От «интеллектуальной лаборатории» оно переходит к уровню мощного международного социального движения. Те шаги, которые делались в этом направлении в России и в Турции, сейчас дали свой предварительный результат. Мы подошли к переломному моменту: евразийство переходит на новый качественный уровень. Показателем этого является то, что мы говорим о евразийстве при решении конкретных и болезненных политических проблем, что заставляет все большее количество людей включаться в этот евразийский процесс, думать и действовать в этом направлении, критически осмыслять многие постулаты евразийства, поскольку евразийство — это не догмат, это не законченная идеология, это приглашение думать и действовать в определенном, довольно понятном и крайне важном стратегическом ключе.

Для того чтобы понять евразийскую позицию по отношению к Турции, необходимо предварительно дать общее изложение того, что такое «Евразийство», «Евразия», «Евразийский процесс», «Евразийский проект». Евразийство — это мировоззрение, политическая философия и стратегический подход, который изначально возник в среде русской эмиграции в 20-е годы XX столетия. Тогда и возник этот термин — евразийство. Русские философы, такие как Трубецкой, Савицкий, Алексеев, Сувчинский, заложили основу этого мировоззрения. Смысл евразийства заключается в том, что он рассматривает историю России не только как дело славян, но в значительной степени и как дело тюрок. Фундаментальный труд Трубецкого по евразийству назывался «Наследие Чингисхана».

Говоря о потенциальных союзниках России в построении многополярного мира, отметим, что исламский мир сегодня как никогда нуждается в политическом весе нашей страны. Ислам несовместим с глобализмом и американской доминацией на уровне ценностных систем: либерально-демократическая светская индивидуалистическая модель, активно навязываемая США — в том числе и исламским странам, — бьет в самое сердце многовековой идеологии, культуры, этики мусульман, угрожает их идентичности. Антиамериканизм исламского мира — это в первую очередь конфликт ценностей, а не конфликт интересов, отчаянная борьба за сохранение мусульманами своей религиозной и цивилизационной идентичности. Уже само становление России на многополярные антиглобалистские позиции откроет широкое поле российско-исламского альянса. Участниками такого альянса могут быть различные силы исламского мира — отдельные исламские государства, религиозные движения и партии, национальные и благотворительные организации и т. д. Здесь важно, чтобы Россия выступала в этом процессе с прагматических позиций — не навязывая, в отличие от США, своих предпочтений в отношении того, с какими направлениями ислама она готова сотрудничать, а с какими нет. В той мере, в какой исламский мир противостоит однополярной модели, в той мере он является объективным союзником России, по крайне мере до тех пределов, пока не затронуты интересы национальной безопасности, культурно-политической идентичности и территориальной целостности самой России.

Труд, бывший на индустриальной стадии качеством промышленного пролетариата, сегодня децентрирован и разлит по нескончаемым единицам тех, кто находится в подчиненной позиции перед лицом вездесущего и утонченного контроля «Империи». Носителем Труда в эпоху постмодерна становится не рабочий класс, но «множество» (multitude). Между «Империей» и «множеством» развертывается основной сценарий противостояния. В постмодерне все изменилось — по-новому выступает капитал, по-новому труд, по-новому развертывается между ними противостояние. Вместо «дисциплины» капитал использует «контроль», вместо политики — «биополитику», вместо «государства» — планетарные сети. Капитализм в Империи замаскирован, освобожден от тех атрибутов, которые считались существенными в индустриальную эпоху. Растворяется государство-нация, отменяется строгая «иерархия труда», стираются границы, упраздняются межгосударственные войны и т. д. Но все же «Империя» все держит под контролем и продолжает изымать у «множества» продукты его творчества. Этот контроль «Империи» имеет планетарные формы и одинаково касается всех.

Многополярность есть одна из версий противопоставления однополярному миру асимметричной конструкции, где роль второго уравновешивающего полюса призвана играть не какая-то отдельная «сверхдержава», но стратегический блок довольно разнородных (политически, культурно, расово и национально) геополитических образований. Например, альянс России, Китая, Индии и Ирана. Иная модель многополярности предполагает дробление и самого натовского стратегического пространства, вывода Европы и Тихоокеанского региона из под прямого американского контроля. Эти две версии могут рассматриваться параллельно. Есть и еще одна — самая вызывающая — версия многополярности, основанная на концепции стратегического вхождения России в клуб стран-парий — Иран, Северная Корея, Туркменистан и т. д. В любом случае — и в самом умеренном и в самом жестком, — тезис многополярности имеет ярко выраженный антиамериканский подтекст. Его основная направленность заключается в стремлении на новом уровне и на новом этапе сформулировать стратегическую и концептуальную альтернативу однополярности и «новому мировому порядку». Причем в основе всех версий многополярности лежит идея асимметричности. Речь идет не о создании прямого и открыто симметричного второго полюса, но о стремлении самыми разными путями оттенить или ограничить, деконструировать сложившуюся однополярность, не входя с ней в прямое формальное противостояние (которое помимо всего прочего еще и невозможно).

А к чему же переходит сама Россия? От чего — понятно: она была совсем недавно ядром «второго полюса», уравновешивающего полюс НАТО и США, и, соответственно, важнейшим несущим элементом всей международной мировой системы. Отсюда место в Совете Безопасности ООН и другие привилегии, основанные на старых заслугах и старых возможностях. Но к чему движется Россия? Какое место хочет занять в мире? На это есть три теоретических ответа, которые предопределяют три возможные внешнеполитические стратегии. Так как ни одна из них не выбрана окончательно, то следует говорить о всех трех одновременно, как об открытых возможностях. Первая стратегия: Россия вписывается в однополярный мир под главенством США, выторговывая себе за уступку геополитического суверенитета оптимальные условия. Это позиция российских либералов-западников, которые преобладали в российской политике в 90-е годы и чьи позиции оказывают существенное влияние на многие решения Кремля и до сих пор. В соответствии с этой стратегией России предлагается найти себе место в мире, сверстанном по американским лекалам. В рамках этого общего геополитического вассалитета Россия может стараться решить и какие-то свои региональные проблемы, но только с санкции США. По сути, вопрос о безопасности страны в такой ситуации перепоручается другой наднациональной инстанции или даже другой державе. И надо сказать, что некоторые моменты российской внешней политики последних лет могут быть объяснены только таким подходом. Лоббируют в Кремле такой подход, как правило, представители либерального крыла, идеологические наследники ельцинской «семьи», воспитанные на проамериканизме и ультралиберализме 1990-х. Если Россия окончательно встанет на этот путь, то, по сути, речь пойдет о снижении статуса России, о понижении ее ранга в геополитической иерархии. О роли «великой державы» можно будет забыть, да и региональные полномочия будут все более сокращаться. Вторая стратегия: изоляционизм, национализм и рецидивы советского стиля внешней политики. Сплошь и рядом — часто в форме фантомных болей — такой подход ко внешней политике проявляется в современной России. Возникают теории вроде «крепости России», предложения полной замкнутости, отказа от глобализации, от всякого диалога с Западом и Востоком. Это позиция более достойна с моральной точки зрения, но совершено не обеспечена ресурсами. Изоляционизм если не погубил, то сильно ослабил СССР на прежнем этапе, когда Москва контролировала гораздо больший объем стратегических территорий. Обращение к национализму может подточить территориальную целостность самой России, а повторение советского внешнеполитического курса вообще невозможно, так как и сама Россия перестала быть социалистической державой, и ее бывшие партнеры по социализму изменили в большинстве случаев свои идеологические и геополитические ориентиры. Конечно, можно провозгласить себя «великой державой» несмотря ни на что, но это останется на уровне лозунга, а на практике у России нет никаких оснований для того, чтобы оставаться самодостаточным геополитическим полюсом. Цепляться же за ООН и другие остатки Ялтинской системы бессмысленно: их ликвидация — дело времени, и выиграет от этого лишь Вашингтон (неважно, «ястребиный» неоконсервативный или «мягкий» глобалистский). Изоляционизм — путь тупиковый. Идя по нему, Россия быстро попадет в «черный список», будет включена в «ось зла», и с надеждами на модернизацию можно будет попрощаться. Изоляционизм является альтернативой глобализму только с формальной точки зрения: он откладывает наступление глобализма, а не отменяет его. Третья стратегия российской внешней политики — евразийская. Она предполагает приоритет курса на многополярный мир. Эта многополярность должна быть не простым возвратом к Ялте и не инерцией благодушного пацифистского мышления в духе ООН или прежней Лиги Наций, но активным и даже агрессивным альтернативным проектом, учитывающим современные реалии, новые расклады сил, новые вызовы и новые альянсы — стратегические, цивилизационные и экономические. Евразийство отвергает однополярный глобализм, но отказывается и от изоляционизма. Если проамериканское лобби считает, что у России есть только один союзник — США, если изоляционисты утверждают, что «союзники России — это ее армия и флот», то евразийцы полагают, что у России сегодня множество союзников, гораздо больше, чем кажется, — это все страны Запада и Востока, которые в той или иной мере и по совершенно различным причинам и основаниям отвергают американскую гегемонию США, однополярность и пресловутую «благожелательную Империю». И в такой ситуации единственный шанс России вернуться в разряд по-настоящему великих держав — это дать возможность стать такими же великими державами другим странам, помочь им в этом — Евросоюзу, Китаю, Индии, исламскому миру и т. д., на том условии, что они в свою очередь помогут России. Если сегодня полюса, способного уравновесить, сбалансировать мощь США, нет, то его нужно создать. Причем всем вместе на равных паритетных условиях. Это означает не просто отказ от глобализации, но придание глобализации радикально иного вектора, не атлантистского, но евразийского. Никто не говорит, что это просто. Но в этом, по крайней мере, есть шанс.

Если мы сложим наиболее значимые козыри потенциальных участников «Евразийского диалога», то получим весьма внушительную картину: Китай: мощнейшая экономика, огромный демографический потенциал, технологический рывок модернизации, самобытная цивилизация; Россия: ядерный потенциал, огромные территории, богатейшие запасы природных ресурсов, традиции политической независимости, особая культура; Иран: активное политико-религиозное мессианство, древнейшая культура, жесткая оппозиция однополярному миру, западной глобализации и постмодернистской культуре; Индия: бурное развитие промышленности, высокая технология, мощная демография, древнейшая культура; Турция: динамичное развитие, геополитическая активность в регионе, социокультурные особенности; Пакистан: ядерное оружие, высокая демография, потенциал активной политической исламской культуры. Если поодиночке конкуренция с США и Западом у всех этих стран проблематична, то в совокупности они представляют собой гигантскую планетарную силу, способную совместно диктовать Западу условия (по крайней мере, отстоять право на свободное поведение на пространстве собственных стран и прилегающих зон влияния, без опасения экспорта цветных революций и иных субверсивных стратегий, применяемых Западом). Многополярный мир, Евразийский союз и евразийство в широком смысле связаны между собой неразрывно. Если мы совместно не отстоим право на то, чтобы сохранять и развивать свои оригинальные цивилизационные уклады, то утратим независимость и исчезнем с лица истории. Поэтому евразийство и многополярность являются абсолютными императивами будущего.