Евразийский реванш России

Геополитическая проблема севера для Китая воплощается в китайско-российские отношения. Если взглянуть на этот вопрос из Москвы, то же самое становится китайской проблемой для России. У Китая с Россией на данном историческом этапе крайне слаба т. н. «геополитическая комплиментарность» — «взаимодополняемость». Если для самого Китая российские природные ресурсы, продукты военно-промышленного комплекса и особенно слабозаселенные территории Сибири являются в высшей степени привлекательными, то для России Китай представляет собой только краткосрочный интерес — в первую очередь в вопросе финансовой мощи; стратегически же — геополитически, демографически, геоэкономически и т. д. — Китай, обратившись к северу, представляет собой колоссальный риск и серьезную опасность. И наоборот, Россия жизненно заинтересована в геополитическом сближении с региональными конкурентами Китая — Японией, Индией, исламскими странами Центральной Азии, с которыми «геополитическая комплиментарность» у России, напротив, налицо.
Эти противоречия решаются только в одном направлении: если Китай выбирает в качестве основного геополитического вектора «рывок на юг». Южный вектор геополитической экспансии Пекина, стесненного на востоке и на западе, идеально соответствовал бы стратегическим интересам России. Гигантский Китай вступает на этом направлении в геоэкономические, демографические, военно-политические и дипломатические игры, которые никак не затрагивают евразийские интересы России. Океанический бросок Китая — единственное, что может сделать из него нашего полноценного партнера и союзника. Этот фактор должен рассматриваться как главный аргумент в российско-китайской геополитической игре, входить в перечень основных условий при неформальных переговорах.
Россия заинтересована в том, чтобы в альянсе с Японией и Индией направить китайский вектор в южном направлении. Речь не идет о потворстве колониализму. Речь идет о грамотной и долгосрочной стратегии России в тихоокеанском регионе.
Хороший Китай — Китай, идущий на юг. А это значит, что «ориентация на север» должна быть для него заказана.

Иран — последний оплот не только своего суверенитета, но и суверенитета всех остальных стран мира. Если Вашингтон сумеет еще раз безнаказанно опрокинуть этот принцип суверенитета, это станет правовой нормой будущего миропорядка, и однополюсный мир окончательно восторжествует. После этого любая страна может стать жертвой безнаказанного вмешательства со стороны США. Своей пассивностью в сегодняшней иранской проблеме каждая страна подпишет сама себе приговор.
Все люди мира, все правительства пока еще независимых государств должны понять: в ситуации вокруг Ирана речь идет не о противостоянии двух держав — США и Ирана; даже не о конфликте двух цивилизаций — исламской и современной западной; речь идет о сломе старой модели мира, где в международном праве доминировал принцип суверенности. Ни иранский политический режим, ни исламская цивилизация здесь совершенно ни при чем. Это не более чем формальный предлог, равно как и ненайденный бен Ладен в Афганистане или оружие массового поражения в Ираке. Речь идет о несравнимо более глубоком явлении установления однополярного мира, и жертвой этого процесса может стать завтра любая страна: и исламская, и христианская, и буддистская, и атеистическая. Когда критерий вины или невиновности определяет только одна сторона, и она же выступает как прокурор, адвокат, судья и исполнитель приговора, о традиционном для человечества понятии справедливости можно забыть.

Англосаксонское право основано на прецеденте. И для окончательного закрепления «права» на десуверинизацию других государств для США необходимы конкретные примеры. В Афганистане и Ираке прецеденты неспровоцированного вторжения в номинально суверенные государства уже имели место. Причем формальный предлог агрессии в обоих случаях оказался фикцией — бен Ладена в Афганистане не нашли, как и следов химического оружия в Ираке. Чтобы окончательно закрепить эти прецеденты и сделать право на вторжение США в любое государство мира рутинной международной практикой, необходимо еще раз повторить ситуацию, но уже в случае Ирана.
Иран — страна, которая настаивает на своем суверенитете. Отказывается признавать однополярный мир. Это проявляется в стремлении Ирана осуществить свое суверенное право на обеспечение энергетической безопасности страны. Через развитие мирного атома. Но не сама по себе ядерная программа мирной энергетики волнует Вашингтон, готовящийся сегодня к агрессии, а именно стремление Ирана настоять на своем суверенитете.

Поначалу, свергая Саддама Хусейна, США не встретили серьезного сопротивления — это напоминает ситуацию с талибами; всякий ранее созданный американцами марионеточный экстремистский режим с исламистской идеологией рассыпается перед их же прямым вторжением, как по команде. Блицкриг Буша против вышедшего из-под контроля Саддама удался. Не удалось все остальное. И это главный урок, который мир может извлечь из официально завершившейся два года назад иракской войны.
У США было единственное оправдание их неправовой агрессии — визуальное силовое превосходство и наглядная слабость сопротивления противника. И это сработало: американцы получили того, чего хотели — в международной практике начинает торжествовать право сильного.
В эпоху постмодерна снова торжествуют принципы традиционного общества: vae victis — победитель всегда прав. Гуманистические нормативы модерна отброшены. Что ж, как угодно.

Другим ярким примером геополитической противоположности исламских сил являются основные действующие лица афганского конфликта 1980-х — 2010-х годов. Там также существовало несколько разнородных тенденций.
а) Исламский социализм Кармаля и Наджибуллы, утративший свои позиции вместе с падением СССР.
б) Широкая коалиция моджахедов, которая включала в себя как фундаменталистов проиранской ориентации, в основном суфиев, так и ваххабитски ориентированные группы, связанные одновременно с атлантистским руководством официального Пакистана. Впоследствии эти силы составили костяк антиталибского «Северного альянса» (1996–2001), ориентированного проирански и пророссийски одновременно. При этом региональные полевые командиры, пусть и номинально, лояльны проамериканскому правительству Хамида Карзая.
в) Фундаменталистское ваххабитское движение «Талибан», ориентирующееся на Саудовскую Аравию, Пакистан, и опосредованно — на атлантистские страны.
г) Просвещенный исламизм — действующая власть Исламской республики Афганистан.

Полюса ислама
Наиболее геополитически активными полюсами исламского мира являются следующие цивилизационные и политические центры.
а) Важную роль во всем исламском мире играет Саудовская Аравия, где идеология ваххабизма является не просто весьма распространенной, но официальной идеологией правящего режима. Ваххабизм представляет собой крайне моралистическую пуританскую экстремистскую форму арабского суннизма, абсолютно лишенную намека на какие бы то ни было мистические, инициатические элементы. Это — ислам, полностью лишенный духовного измерения, воплощение моралистического фанатизма и самодовлеющей буквы законничества. В определенном смысле, к понятию «ваххабизм» термин «фарисейство» применим в еще большей степени, чем к иудейской религии.
В современной же реальности этот саудовский ваххабитский полюс, сопряженный с тоталитарным правлением нефтяных шейхов, является абсолютным союзником атлантистского Запада, надежнейшим форпостом США в странах Ближнего Востока и, шире, во всем исламском мире.
б) Второй, во всем противоположный первому полюс, воплощен в иранском исламе преимущественно шиитского направления. К этой же категории примыкают различные течения в суннитском исламе, имеющие подчеркнуто мистическую, инициатическую ориентацию. Совокупно эти группы можно назвать шиитско-суфийскими. Это течение и исторически, и философски, и культурно представляет собой полную противоположность ваххабистской версии. Это ислам живой, визионерский, парадоксалистский. Мораль и внешняя буква имеют в нем второстепенное значение. На первом же месте стоит мистика личного или коллективного преображающего опыта, тайного сердечного знания, таинственного, сложного пути к центру вещей. Проиранские, шиитско-суфистские течения в современном исламе геополитически можно совокупно назвать евразийскими, континентальными. Они, как правило, имеют общий знаменатель — радикальную неприязнь к Западу и атлантизму, священную ненависть к технократической материальной атеистической цивилизации богатого Севера, отождествляемого с «большим шайтаном».
Важно подчеркнуть абсолютную несовместимость этих двух разновидностей исламского фундаментализма. Показателен тот факт, что шиитский мир высшими духовными авторитетами почитает убиенных имамов, погибших от рук султана Йазида. Ваххабитская же традиция, со своей стороны, считает этого исторического персонажа — халифа Йазида — высочайшим духовным авторитетом. Таким образом, здесь налицо тотальная религиозная, психологическая и геополитическая оппозиция.
в) Следующей самостоятельной версией ислама, сегодня ограниченной, впрочем, почти исключительно арабским миром, являются различные версии исламского социализма, чаще всего связанные исторически с партией БААС. До вторжения американцев в Ирак в начале 2000-х годов и событий «арабской весны» начала 2010-х эта тенденция была чрезвычайно сильна в Ираке, Сирии, Ливане, Южном Йемене, а также в Египте и Ливии. В свое время исламский социализм геополитически поддерживался Советским Союзом, но после его распада это направление стало постепенно терять свое влияние перед лицом неуклонно растущей популярности разнообразных фундаменталистских тенденций. В будущем, чтобы выжить, данное течение обречено на комбинацию с иными исламскими движениями.
г) Еще одной мощной тенденцией в исламском мире является «просвещенный исламизм». Он представляет собой фактически полный отказ от нормативов исламской традиции в ее религиозном и цивилизационном измерении, ориентируется на копирование западных образцов политики и экономики, представляет собой, по сути, светскую модель атлантистского толка, целиком прозападную и стратегически несамостоятельную, но в то же время сохранившую рудиментарные, сувенирные элементы фольклорного исламизма. Самые характерные примеры таких режимов в исламском мире: светская Турция, проамериканский Египет во времена Мубарака, Тунис при Бен Али, Пакистан, Алжир, Марокко.
Перечисленные четыре версии ислама, несмотря на свое разнообразие, могут быть сгруппированы по геополитическим ориентациям следующим образом: потенциально евразийскими является суфийско-шиитская линия и остаточный арабский социализм; атлантистскими — саудовский ваххабизм и «просвещенный ислам». Поэтому когда речь заходит об исламском факторе, мы обязаны немедленно уточнить, что, собственно, имеется в виду, хотя бы в рамках приведенной нами выше несколько упрощенной схемы.

В Турции уже сегодня издается множество материалов по евразийству, в особенности в контексте изданий «Рабочей партии» Турции, которые посвящены евразийству. Но евразийство не сводится только к политической или стратегической сферам. Евразийство — это философия, это особый взгляд на историю, это геополитика, это социология, это проблема постмодерна, которую необходимо внимательно изучать, поскольку именно образовательная сфера, наука и культура призваны создать евразийский контекст, в котором наши проекты смогут стремительно воплотиться в жизнь.
Евразийство в России и в Турции созрело. От «интеллектуальной лаборатории» оно переходит к уровню мощного международного социального движения. Те шаги, которые делались в этом направлении в России и в Турции, сейчас дали свой предварительный результат. Мы подошли к переломному моменту: евразийство переходит на новый качественный уровень. Показателем этого является то, что мы говорим о евразийстве при решении конкретных и болезненных политических проблем, что заставляет все большее количество людей включаться в этот евразийский процесс, думать и действовать в этом направлении, критически осмыслять многие постулаты евразийства, поскольку евразийство — это не догмат, это не законченная идеология, это приглашение думать и действовать в определенном, довольно понятном и крайне важном стратегическом ключе.

Для того чтобы понять евразийскую позицию по отношению к Турции, необходимо предварительно дать общее изложение того, что такое «Евразийство», «Евразия», «Евразийский процесс», «Евразийский проект».
Евразийство — это мировоззрение, политическая философия и стратегический подход, который изначально возник в среде русской эмиграции в 20-е годы XX столетия. Тогда и возник этот термин — евразийство. Русские философы, такие как Трубецкой, Савицкий, Алексеев, Сувчинский, заложили основу этого мировоззрения. Смысл евразийства заключается в том, что он рассматривает историю России не только как дело славян, но в значительной степени и как дело тюрок. Фундаментальный труд Трубецкого по евразийству назывался «Наследие Чингисхана».

Говоря о потенциальных союзниках России в построении многополярного мира, отметим, что исламский мир сегодня как никогда нуждается в политическом весе нашей страны. Ислам несовместим с глобализмом и американской доминацией на уровне ценностных систем: либерально-демократическая светская индивидуалистическая модель, активно навязываемая США — в том числе и исламским странам, — бьет в самое сердце многовековой идеологии, культуры, этики мусульман, угрожает их идентичности. Антиамериканизм исламского мира — это в первую очередь конфликт ценностей, а не конфликт интересов, отчаянная борьба за сохранение мусульманами своей религиозной и цивилизационной идентичности. Уже само становление России на многополярные антиглобалистские позиции откроет широкое поле российско-исламского альянса. Участниками такого альянса могут быть различные силы исламского мира — отдельные исламские государства, религиозные движения и партии, национальные и благотворительные организации и т. д. Здесь важно, чтобы Россия выступала в этом процессе с прагматических позиций — не навязывая, в отличие от США, своих предпочтений в отношении того, с какими направлениями ислама она готова сотрудничать, а с какими нет. В той мере, в какой исламский мир противостоит однополярной модели, в той мере он является объективным союзником России, по крайне мере до тех пределов, пока не затронуты интересы национальной безопасности, культурно-политической идентичности и территориальной целостности самой России.