Кодекс

Я не вижу ничего плохого в том, чтобы быть маргиналом. Этим словом можно напугать только тепличного холуя. Россия полна маргиналами до краев, это страна изгоев, бедняков, пьяниц, городских сумасшедших, нищих, инвалидов, бандитов. Их настолько много, что умные, целеустремленные и развитые люди зачастую выглядят на их фоне странными. Многие главы регионов или администраций – ненормальные или преступники, от чего их беспокойство о духовности выглядит боязнью конкуренции со стороны площадных психов. Да и о каких маргиналах может идти речь в стране, где на центральных телеканалах рассказывают о лечении мочой?

Один из принципов Войны – малая стоимость акций, возможность собрать все нужное из подручных материалов, украсть реквизит или воспользоваться им так, чтобы никто не понял, в чем дело. Коза повторяла, что Война показывает пример остальным, демонстрирует, что в революции может участвовать каждый, что делать громкие акции просто: это может группа бродяг, значит, это можешь – и должен – делать ты. «Штурм» требовал дорогостоящего оборудования для проекций, которое нужно было затащить на самый верх стоящего напротив Белого Дома здания, затем спроецировать череп несмотря на протесты наблюдателей, зафиксировать рисунок и сбежать. Ребята сделали следующее: 1) взяли оборудование на тест-драйв, придумав занимательную историю и уговорив специалистов помочь им затащить все на чердак, чтобы оценить «дальнобойность» системы; 2) обеспечили доступ на закрытый чердак; 3) отвлекли внимание техников во время проецирования черепа с костями; 4) а затем еще и сбежали, ни за что не заплатив и оставив недоумевающих спецов все убирать. Проделано все было жестко и ловко.

Наверняка каждый бунтует по-своему, хоть и произносит одни и те же слова. Для меня мятеж – попытка вернуться в невинность, в первозданное пространство негодования и восторга от поражения лживых ублюдков. Радикалы всегда символизируют молодость, даже если это прожженые взрослые мужчины вроде Че или Маригеллы, а государство и его институты – старость с ее консерватизмом, компромиссами, соглашательством, застоем, «сигналами», которые тут же улавливают покорные уши. Бюрократы стары, даже если им двадцать. Коррупция как corruption – повреждение, разложение тканей и идеалов. Бунт – это очистка пространства от ветоши, гнилья и отбросов. Жидкий огонь коктейля Молотова – кровь юности, торжествующе вспыхивающая на полицейских машинах. Даже если ты не победишь, порыв, желание свергнуть власть безликих, глупых и злых срывает тонкую защитную шкуру и делает то, чего нельзя добиться больше ничем, – возвращает в невинность.

Однажды Лена решила провести особенное интервью – каждый из активистов рассказывает про невозможные акции своей мечты, которые хочется сделать, а она потом компонует рассказы как интересный материал. Народ начал придумывать, я молчала. Мы не совершали настолько серьезных вещей, чтобы выступать идеологами. Но, если честно, то моей акцией была бы «Осада замка». У Страуда есть книга о детях, играющих в заброшенном, полуразвалившемся замке. Когда полицейские пытаются вышвырнуть их с закрытой территории, игра вдруг перестает быть игрой, и дети начинают защищать свой замок от захватчиков. В конце все кроме одного мальчишки прекращают войну, а он не сдает замок и погибает внутри. Было бы здорово захватить замок и удерживать его от копов, вернув крепости смысл.

Власть сакральна за счет того, что король достоин служения, на этом зиждется легенда – король лучший или стремится им быть, заручившись поддержкой рыцарей. Если он недостоин верности, нет ничего дурного в том, чтобы его покинуть. С другой стороны, долг верности требует быть на стороне короля независимо от того, бьет ли он по лицу или одаривает, хороший он или плохой, белый господин, который милует, или черный, который карает. Долг не включает в себя рефлексию, он – безусловное правило. В долге почти совершенно отсутствует ценностный взгляд на фигуру короля. Вместо короля можно поставить чучело – и рыцарь все равно будет нести службу, потому что ключевым вопросом становится дисциплина, исполнение обещания. Эта определенность, однозначность делает скупой долг привлекательным своей неуступчивостью, стремящейся к абсурдности. Однако это обязательства сторожевого пса, не человека.
В итоге рыцари не могут предать огласке дурные дела короля потому, что первыми же вступятся за него, если повелителя осудят – смерды не смеют порочить имя господина, каким бы он ни был, враги не могут насмехаться над королем, какие бы грехи он ни скрывал. В то же время рыцари не могут не озвучить ложь короля, потому что преданность «лучшему» превращается в профанацию, форму без содержания. А лишь это потерянное содержание, доверие решениям короля и одухотворяет рыцарскую верность, придает ей качество. Иными словами, врагом короля, которого нужно уничтожить, становится сам король. Это психологическая ловушка. Не существует компромисса, что-то придется выбрать. В том, чтобы служить черному господину, невзирая на его поступки, нет логики, но есть странное величие веры. Такое прямолинейное понимание кодекса прежде нравилось – самоуничтожение во имя противоестественной преданности. Но в пути отступника, который продолжает любить короля, но больше не может ему потакать, присутствует гораздо больше личного достоинства.

В романтическом пласте литературы существует проблема, которую я называю «парадокс самурая». Если даймё – недостойный человек, подлец и садист, должен ли самурай быть верным ему до конца, воспринимая происходящее как испытание? Или долг самурая состоит в том, чтобы пресечь зло, остановить даймё, не дать ему запятнать себя и закон? Можно ли преступить обет верности ради того, чтобы остановить безнаказанный поток мерзостей? У каждой стороны есть убедительные доводы. «Парадокс самурая» лег в основу многих японских фильмов и литературных произведений, где показан конфликт между самураями первого и второго типа. Наиболее драматичными являются истории, в которых самурай поступает вопреки воле дайме, так как этого требует честь, но затем делает сэппуку, осуществляя самонаказание за нарушение обета верности.

Ксению заслонял жбан пива, но зато Дока, который прижимался к ней, и обрывки розовых крыльев я видела хорошо. Она рассказывала про какую-то французскую книжку и произнесла что-то вроде Juliette dort avec tous ses amis. Французская речь из ее уст взбудоражила. Для меня она была женщиной из марксистского периода Годара, соединившая в своем образе революцию, искусство и элемент игры, надувательства, свойственный любому фильму мэтра «новой волны». Французский в устах Ксении окончательно переносил в кинореальность.
– Что это означает?
– Джульетта спит со всеми своими друзьями.
Фраза меня завела. В ней была ирония. Я вспомнила Корвина, посмотрела на Дока, который вел себя чересчур развязно, и ухмыльнулась.
– Повтори еще раз.
– Juliette dort avec tous ses amis.
– Еще.
– Juliette dort avec tous ses amis.
Фраза звучала превосходно. Ничего лучше я бы в ее уста не вложила.
– Черт, еще.
Она скривилась – надоело, а мне хотелось больше. Это было смешно, хотя шутка получалась чересчур личной.
– Да отстань ты со своим Годаром, – нахмурился Док.
– Андрей, можешь снять ее? – я повернулась к Грязеву. – Мне хочется иметь возможность увидеть это снова.
Ксения без большой охоты произнесла фразу на камеру. После все увлеклись своими делами, разговорами, шутками, роликами, чтением комментариев о Войне в сети.

Расслабленность, легкость, безалаберность Дока воспринимались как экзотика. Мы с Корвином контролировали развлечения, в поле зрения попадали только важные вещи. Фильтр ужесточился с момента увлечения политикой, когда для меня стала определяющей идеология, для Корвина же – эстетика, оригинальность. У каждого существовал собственный вид самодисциплины, позволяющий ограничивать потребление, мы старались заниматься только стоящими вещами, чтобы бессмысленный информационный шквал не притуплял мысли. Я делала исключение только для фильмов, так как писала для журналов. Кино для просмотра вместе обосновывалось концепцией или ссылкой, желанием получить определенное знание или опыт; книги должны были содержать важные идеи, их выбор определялся комбинацией целого ряда факторов. Избирательность граничила с открытым снобизмом, но помогала соблюсти особость, полностью отделиться от окружающих людей, их ограниченности и неприятных привычек, мнений, традиций. Сохранить позицию, независимость от распадающегося, аморфного большинства не так просто, масса постоянно давит тоннами спертых клише и пугливых мнений о жизни. Избирательность необходима, но у меня она трансформировалась в абсолютную нетерпимость к любым этическим и эстетическим изъянам мышления.

Док был безупречен, насмешливо-серьезно выводя из экстатического припадка в состояние, в котором я могла быть собой; мне нравилось просыпаться рядом. Он заботился обо мне в сдержанно-ироничной манере, намыливал волосы, заставил вспомнить о еде; я чувствовала, что он мне рад. Просыпаясь и осознавая, где нахожусь, я улыбалась и жмурилась, а Док посмеивался над выражением моего лица. Может, со стороны это и выглядело обыкновенными действиями, но в действительности это было покорением космоса. Кожа, как ландшафт Венеры; я запускала зонды на другие планеты. Каждое движение – нарушение табу, вызывающее острый восторг. Я бродила за ним по квартире, ступая след в след. Никогда не чувствовала себя такой беззащитной. Хотелось отдать все, что я знаю, показать лучшие места мира, рассказать о самых важных вещах. Когда я держала Дока за руку, то держала за руку весь мир: равнины, обрывы, поезда, вулканы и магистрали.
Док отказался быть моим мужчиной, говоря про нежелание разочаровывать и ненависть к себе, пусть я и важнее остальных. Такой отказ не останавливает – причины неубедительны. Пусть Док не умел любить, наплевать – я собиралась обрушить шквал, вырвать наружу, взять в свои приключения. Вера в то, что я способна изменять реальность, была исключительной.

Прежде я была уверена, что существует набор личных правил, кодекс чести, который позволяет урегулировать любые катастрофы. Может наступить конец света, но рыцарь все равно будет искать Грааль, а аскет – медитировать, в то время как зеваки начнут носиться, сталкиваясь лбами и паникуя. Долг, кодекс превращают рохлю в героя. Но что являлось долгом в мерзлом городе? Что бы ты ни делал, появятся пострадавшие, и чем активнее ты будешь действовать, тем больше их станет. Мне хотелось, чтобы никому не было больно, но при этом мы трое, как у Джойса, вдруг «стали кем-то еще». Было ясно, что придется действовать, выбирать, разрывать связи. Наверное, так и становишься взрослым. Корвин, Док, Корвин, Док, – эти люди жили внутри головы, стали частью системы мышления. Когда кто-то становится настолько близок, хочется от него избавиться.

Я хотела, чтобы Док никогда не «вырастал», перенимая чужие привычки, а остался чистым, вечно юным. Принять чужие правила легко, сохранить индивидуальность – нет. Стремление научиться поддерживать светский разговор, к месту шутить, вступать в контакт – разочаровывали: воспроизводя чужие клише, он терял завершенность. При каждой встрече невинности в нем становилось чуть меньше, чем прежде.
С другой стороны, было ясно, что ему необходимо выбраться из защитной оболочки, начать совершать поступки, а не просто анализировать мир. Восстать, вступить в драку, – помочь в этом нельзя, есть вещи, которые человек делает один.

Позже Война заявила о себе всерьез – последовал целый каскад запоминающихся акций, одна лучше другой, изредка перемежающихся провалами. Во-первых, лаконичная и сильная при простоте исполнения акция «Мент в поповской рясе». Высокий, статный Воротников надел рясу, эффектно развевающуюся при ходьбе, повесил на грудь крест и надел милицейскую фуражку. Зачесанные русые волосы добавляли простонародного, православного духа, а невозмутимо серьезное, полное осознания безнаказанности и даже какого-то неуместного достоинства лицо завершало картину. Вор набрал продуктов и прошествовал мимо касс, не заплатив, символизируя безнаказанность властей. Мент и поп – им позволено все, обоим из опаски, хотя она имеет разный характер. Россия как страна, где все подчиняются либо милиции, либо попам, где одно бывает неотличимо от другого по своей отталкивающей мощи, где духовенство слито с властью и хочет выполнять ее карательные функции. Это было проделано очень точно, не требовало сверхусилий и оказывало стопроцентный пропагандистский эффект на тех, кто не разучился думать. Это было смешно, точно и, пожалуй, изящно.