Птицелов

Потом он пришпорил коня — у него было много дел и мало времени, но ни то ни другое он больше не собирался делить ни с кем.

– Вы не похожи на других женщин, моя королева, – вырвалось у него.
Король перестал смеяться, Годвин – улыбаться, зал притих, а королева удивилась.
– Почему?
– Обычно женщины не любят тех, в ком отмечают красоту. И только вы одна можете сочувствовать им и защищать их честь. Впрочем, это можно понять: с вашей красотой нет нужды опасаться соперниц.
– Казнить, – с упоением сказал король. – Немедленно. Прилюдно.

Он не собирался оборачиваться на зов — его слишком часто звали, и он провёл бы всю жизнь в возвращениях, если бы всегда отзывался. Но на этот раз обернулся — сам не зная, зачем.

Всё верно, мёртвых надо забывать, но ещё полезнее забывать живых. Он хорошо это умел. «И тебя, мой славный оруженосец, я забуду, едва свернув за ближайший поворот. И так лучше для тебя, мне на слово».

— Ты придаёшь слишком много значения… тому инциденту. Я не говорю, что о нём все забыли — но кто о нём знал? Тогда в Балендоре было в лучшем случае полсотни знатных рыцарей, остальные — шваль да чернь. Какое тебе до них дело…

Немало давних кровавых счётов было сведено таким образом: придворные сделали королевские капризы практически неотразимым орудием убийства; королеве же, казалось, до этого не было никакого дела. Ох уж эти придворные — всё сплошь крысы и гадины, Марвин был счастлив, что ему всегда удавалось держаться от них подальше, — а они держались подальше от грязных дорог и полей брани, которые его привлекали.

Всё верно, мёртвых надо забывать, но ещё полезнее забывать живых. Он хорошо это умел.

— Дым, точно, дым! А ну, все вниз! Ах ты ж срань Ледорубова!
Несмотря на чудовищность такого святотатства в стенах часовни, стены святилища почему-то не обрушились на богохульника. Им, стенам, было недосуг, что их и впрямь затягивает дымом, просочившимся под дверью и ползущим к алтарю.
— Откуда тянет? Где горит-то? А ну стоять! Да не толпись, мать твою!

От тоски хотелось выть, да только ночь выдалась слишком пасмурной — и луны-то не видать. Марвин горько усмехнулся. Что проку выть, когда и не на что, и услышать некому?

— Мой король, — проговорил Марвин, отказываясь это слушать, — мой король…
— Твой король мёртв! И убили его всё те же патрицианцы. Какого беса, Марвин, объясни мне, зачем ты служишь тем, кто только и делает, что предаёт?
— А вы, сэйр Лукас, — сказал он, — вы кому служите?
— Проклятье! — почти закричал тот. — Ну почему же ты такой дурак?!
— Вы зато на редкость умны, — и, сказав это, Марвин развернулся и пошёл прочь от костра, во тьму.

В любом случае, король-ребёнок десяти дней от роду – это лучше, чем король-рёбёнок возрастом под сорок. Шалости первого безопаснее

— Ворота закрыты, мессер, поворачивайте, — сказал солдат, перехвативший узду коня, и Лукасу понадобилось посмотреть на стражника в упор, чтобы понять: его не пропускают. Мысль была далёкой и тупой, и, осознав это, Лукас испытал настоящее потрясение. Оказывается, он до того привык к совершенно безмятежному течению жизни, что не сразу смог воспринять отказ — не важно, от кого и по какому поводу.

Длиною не памяти измеряется сила рыцаря, но меча его...

Марвин не любил, когда его руки пустовали: в них всегда должно находиться либо оружие, либо ручка винного кувшина, либо упругая женская плоть. Иначе они и вовсе не нужны.

Надо убивать тех, к кому привязываешься - пока этого не сделал кто-то другой.

...Марвин знал теперь: никогда человек не бывает более уязвим, чем когда чувствует себя победителем. Уж по меньшей мере этот урок Лукаса из Джейдри он умен выучить.

А женщины никогда не убивают себя оттого, что любят двоих. Это уже чисто мужской сорт глупости.

трудно не сойти с ума, если всё время притворяешься безумным.