Стократ

– Разве чтение и письмо не важны для постижения мира?
– Важны… Как же много людей, которые умеют бегло читать, и знают имена всех былых властителей и даты войн между ними, и умножают в уме громоздкие числа… Но не имеют понятия о том, что такое Мир, и, вместо того, чтобы делать его устойчивым, еще больше расшатывают и без того хлипкую реальность. Сеть – братство мыслящих ясно, глядящих прямо, четко связывающих причину и следствие. Вот чему я пыталась научить этих детей, но родители посчитали, что я напрасно забиваю им голову.
– И что было дальше?
– Я потеряла свою школу, ученики разбрелись, и Сеть стала короче на одну ячейку.

– Значит, они тоскуют о свете? – тихо спросил Стократ.
– Как можно тосковать о том, для чего даже слова нет?
...
Дети лесовиков в конце концов прозреют. Перестанут зашивать себе глаза, посмотрят на свет; однажды попробуют сказать друг другу слово или нарисовать картинку на гладкой стене. И тогда Язык умрет; умрет высокое искусство, способное заставить человека рыдать и смеяться, и чувствовать себя ближе к небу… Язык, возникший по недоразумению. Язык, который скоро сделается ненужным никому.
– Храни его, Шмель, – сказал Стократ негромко.

– Что это было? – помолчав, спросил старик. – Я читал… знал о мороке, поедающем тени. Но тот выходил, чтобы сожрать весь мир. Чтобы стать этим миром. Здесь другое?
– Ты помнишь, как был ее отражением?
– Я помню, – старик передернулся. – Но не понимаю.
– Представь, что ты приходишь в свой дом, но у всех домочадцев по две головы. Пол шатается под ногами, свет мигает, стол течет, как вода. Что с тобой будет?
– Я сойду с ума, – хрипло предположил старик.
– Она была близка к этому. Там, откуда она родом, все определенное и цельное. Там нет грани света и тьмы, нет времени, и уж подавно нет добра и зла.
– Там, – откуда она пришла? – старик хотел с силой протереть глаза, но спохватился и отдернул руки.
– Ты помнишь, как много лет назад было затмение солнца, и тень упала на Кротовую Дубраву?
– Я не помню, но прадед мой…
– Нечто, пролетавшее между Дубравой и солнцем, уронило свою тень – специально или нарочно. Может, это был несчастный случай, а может, наказание. Тень упала, растеклась и спряталась в подземельях. И там, в темноте с кротами, привыкла… быть. Там, в глубине, нет смены дня и ночи, зимы и весны. Понимаешь, ее мучит мир, где есть время, как тебя мучил бы текучий стол…
– О боги, – прошептал старик.
– И она сохранила себя во враждебном мире. И сидела бы дальше, если бы люди не повадились ходить в норы – со светом, с факелами, с фонарями. И она увидела, как человек отбрасывает тень, и ей показалось, что тени – похожие на нее существа… Она поглотила тень юноши и попалась сама, и не могла освободиться. Она влипла в людей, как муха в мед, и тонула все глубже. Мучилась и не могла остановиться. Опоздай я на денек-другой – она хлынула бы через реку, и плевать ей на лучников, ведь птицы летают, где хотят…

– «Я могу передать тому, кто ведет войска, ваши извинения».
Старик долго медлил, прежде чем сложить очередное послание.
– «Мы не можем извиняться. Мы казнили тех, кто хотел войны. Хотя мы понимаем, что они были правы… Язык умирает. Но мы просим не начинать войну сегодня».
– «Война, – от волнения Шмель стал составлять простые, лишенные баланса послания. – Зачем?»
Старик пододвинул к нему новый кубок:
– «С войной расцветает язык. Молодые не говорят, безъязыкие, как звери. Война (непонятно) путь языку. Война делает их людьми».
– «Почему?»
– «О войне слагают песни. Песни дают жизнь Языку. Война оживляет Язык».
Шмель глубоко вдохнул и склонился над своим кубком:
– «Я не знаю войну и не хочу. Разве я безъязыкий?»
Старик сидел, не двигаясь, и по его лицу Шмель понял вдруг, что собеседник не знает, что ответить.