Исчезали суда из порта, почти не осталось рыбацких бригад по берегу. Люди уезжали — кому было куда ехать и кому было все равно, где жить. Но были и другие. Эти терпели, поругивали, конечно, начальство, далекие московские власти, но... что делать. Люди, близкие природе, а поселок был к ней ближе некуда, хорошо знали, что жизнь, как и большая своевольная речка, на которой они жили, свое возьмет. Что ее нельзя ни остановить, ни тем более повернуть вспять. И, как в случае с речкой, надо было переждать.
Так оно и вышло.

Начальник милиции был человек незлой, вопросы решал не как положено, а по-свойски, то есть много чего мог простить, и в поселке к нему относились неплохо. Не он, впрочем, это придумал, оно в районе как-то само собой так испокон века сложилось, он же, за что, собственно, его и уважали, никаких новых порядков в своем большом хозяйстве не заводил, и был до известных пределов простой. Мог по случаю и стакан опрокинуть с работягами и занюхать корочкой хлеба, а мог какому-нибудь наглому бичу за дело и оплеуху закатить... чем сажать-то. Он не был семи пядей во лбу, и не был сильно жадным, а это неплохое сочетание для начальника.

Теперь, к началу октября, все было кончено. Большая часть стада отметалась и подохла. Какие-то тухлым, расползающимся аргызом улеглись на дно рядом со своими будущими детьми, других течением снесло ниже. Все они еще заживо начали разлагаться, слепли, покрывались серой и желтой слизью. Самое безжалостное превращение — из полной силы и высших устремлений прекраснотелой серебрянки в лишаястое, осклизлое и слепое нечто — завершилось. Но не завершилось еще дело природы. Их пузастеньким и прозрачным малечкам, которые родятся только весной, нечего было бы есть, если бы родители не легли умирать рядом с гнездами и на них не образовался этот так скверно выглядящий планктон.
Они жертвовали собой ради детей, которых им никогда, ни при каких обстоятельствах не суждено было увидеть.

И в этой вечной и незыблемой повторяемости — что все обязательно будет точно так же, как и в прошлом, и в позапрошлом году, но все надо будет узнавать заново, — Генка чувствовал большую радость, может, и сам смысл существования. Его над землей, над его речкой и тайгой возносило от ощущения свежести и нескончаемости жизни. И казалось ему в такие минуты, что так будет всегда. И он каждую осень, по какой-то немыслимой дружбе с Господом Богом, будет заезжать на свою Юхту, и все будет заново прекрасно.

Был в работе мужиков какой-то большой, почти недоступный для мозгов смысл, который жил здесь в тайге, в этих горах, смысл самой работы, получалось, безропотного делания тяжелого дела, которое через год надо будет делать снова. Илья видел это и понимал, что во всей глубине этот смысл ему, Илье Жебровскому, недоступен. И никогда не будет доступен, потому что он не за этим сюда ехал. Ему, выкормленному сгущенкой цивилизации, сразу хотелось самого сладкого — оказаться одному в своей избушке и начать устраиваться.

У Маши было по-женски спокойное, а главное недрачливое понимание вещей, и она, особенно в скользких вопросах, хорошо заменяла ему начальника штаба. И еще что-то было, конечно — сам взгляд, сами глаза ее серые так мягко и доверчиво смотрели, что Тихий ни минуты не сомневался — это его женщина, вернейший ему человек. Правда и твердости в этом взгляде хватало, и Александр Михалыч понимал, что им тоже владеют, и это ему тоже нравилось. Маша в сто раз была умнее его начальника штаба. Во всяком случае, с ней можно было быть откровенным и не мудрить. Другое дело, что он ей не все рассказывал.

Генка до мозга костей был охотник и вырос на том, что в тайге ничего не должно пропадать даром, а тут своими руками загубил столько рыбы. Больше двух тысяч самок — Мишка высчитал. Не то, чтобы он никогда раньше икру не порол, бывало, конечно, и часть рыбы выкидывалась, естественно, но когда бросали всю, это было чересчур. Да и непонятно — менты, которые должны были охранять рыбу от него, сами его на эту рыбу поставили. Что-то неправильно менялось в жизни. Кто-то же должен следить, — думал Генка, — нам только дай...