Пахло хлоркой, валерьянкой и жареной рыбой, откуда-то тянуло ещё и масляной краской.
«Запах смерти, - подумал я. - Нечистый запах рока».

У него врожденный вывих бедра. - Она вдруг усмехнулась. - Идеальный гражданин: не убежит и не догонит.

Сколько тебе тогда было лет? Десять? Одиннадцать? В таком возрасте все большое кажется великим, безобразное - злым, а необычное может напугать до такой степени, что оно становится чудесным или даже прекрасным.

«Расставаться с жизнью совсем не так просто, как я думала. Вот и нет сил! Вот я какая несчастная! А ведь есть люди, для которых это легко. Видно, уж тем совсем жить нельзя; их ничто не прельщает, им ничего не мило, ничего не жалко. Ах, что я!... Да ведь и мне ничто не мило, и мне жить нельзя, и мне жить незачем! Что ж я не решаюсь? Что меня держит над этой пропастью? Что мешает?... Просто решимости не имею. Жалкая слабость: жить, хоть как-нибудь, да жить... когда нельзя жить и не нужно...»

- На фронте думал: останусь в живых - все книги перечитаю, и вот тебе... - Он вдруг понизил голос. - Шекспира не читал, Ида. Некрасова читал, Пушкина читал, Горького читал, а Шекспира - не успел... теперь и не успею... «Ромео и Джульетту» не читал! Стыдно...

• Коленька! - Ида растерялась. - Почему стыдно? На кой тебе Шекспир?
• Стыдно, - прошептал Коля. - Без Шекспира помирать - стыдно...

- Воздух заканчивается, - говорил подвыпивший Кабо. - Я это чувствую, Ида: воздух идеализма заканчивается. Надежды, ожидания... все заканчивается, и закончится не сегодня-завтра, уж поверь мне...

Когда мать снимала с коробки крышку, по комнате распространялся сладковатый запах, и всякий раз при этом мать со вздохом говорила: «Гиацинт. Это запах гиацинта. Прошлое пахнет гиацинтом». А ещё прошлое пахло укропом: вперемешку с фотографиями в коробке лежали пакетики с семенами овощей.

Жизнь как жизнь. Солнце всходило на востоке и садилось где надо.

Любовь сильнее стыда.

- Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить.

- Но ты, говорят, несчастлива? - сказала Баба Шуба, глядя в упор на Иду.

• Значит, жива, - ответила Ида.

- Тебе плохо без неё, Кабо? - спросила Ида.

• Плохо? - Кабо покачал головой. - Да я труп без неё, Ида, труп, кишащий червями.

Мертвые не умирают - это участь живых.

- Жаль, что я правую руку потерял, - говорил Устный. - Правой я б тебе приложил... А левая - что левая? Левой я даже не накуриваюсь.

Это не кино! В театре у тебя не будет второго дубля! В кино ты ходишь по канату, который лежит на полу, а в театре этот канат натянут над бездной!

- Руки! - кричал он, входя в раж. - Чему тебя учили в этой чертовой киношколе? Тригорин целует медальон, а у тебя руки висят! Твои руки должны играть, а не висеть! Руки любят, руки смеются, руки плачут, руки недоумевают - но не висят, Ида, не висят!

- Завадский - бабник, - сказал Кабо. - Большой любитель сладенького.

• А я что? - Ида повела бедром. - Меня что - на помойке нашли?

- Я не умела двигаться, не умела правильно дышать, ничего не умела, - вспоминала Ида. - Но зато у меня было шелковое белье - о таком тогда мало кто мог даже мечтать.

- Это линь, - хриплым шепотом сказал Арно. - Это бог.
У бога была огненная чешуя и белый женский живот.

А потом она сидела на палубе, набросив рубашку Арно на плечи, сонно щурилась и думала об Эркеле. Он сказал, что у неё счастливое тело. Он никогда не говорил таких слов, он всегда прятал свои чувства. Счастливое тело... Она не знала, что это значит. Странное выражение, но оно ей понравилось. Надо бы запомнить. Как знать, что пригодится там, в Москве, в настоящей жизни, - какие чувства и какие слова. Ненастоящую жизнь она оставляет тут, в Чудове.