Конармия

Над Лешнювом встало блещущее небо, невыразимо пустое, как всегда в часы опасности

Но внимание его не более как прием. Как всякий вышколенный и переутомившийся работник, он умеет в пустые минуты существования полностью прекратить мозговую работу.

И славная ночка раскинулась шатром. И в том шатре были звезды-каганцы. И бойцы вспоминали кубанскую ночь и зеленую кубанскую звезду. И думка пролетела, как птица. А колеса тарахтят, тарахтят…

По прошествии времени, когда ночь сменилась со своего поста и красные барабанщики заиграли зорю на своих красных барабанах, тогда подступили ко мне казаки, видя, что я сижу без сна и скучаю до последнего.

Ночь летела ко мне на резвых лошадях

Эскадронный Баулин наложил кару страшнее трибунала — он забрал у Тихомолова жеребца по прозвищу Аргамак, а самого заслал в обоз.

Одним словом — два слова.

Охваченный хриплым восторгом, пересчитывал он раны своей родины.

Утро сочилось из нас, как хлороформ сочится на госпитальный стол.

Длинные ноги его были похожи на девушек, закованных до плеч в блестящие ботфорты.

Все убито тишиной, и только луна, обхватив синими руками свою круглую,
блещущую, беспечную голову, бродяжит под окном.
Я разминаю затекшие ноги, я лежу на распоротой перине и засыпаю. Начдив
шесть снится мне. Он гонится на тяжелом жеребце за комбригом и всаживает
ему две пули в глаза. Пули пробивают голову комбрига, и оба глаза его
падают наземь.

Пепельные клоки закручивались у него на подбородке. В двадцать два свои года Баулин не знал никакой суеты. Это качество, свойственное тысячам Баулиных, вошло важным слагаемым в победу революции.

...увидимся, прямо сказать, в царствии небесном, но, как по слухам, у старика на небесах не царствие, а бордель по всей форме, а трипперов и на земле хватает, то, может, и не увидимся.

Я читал и ликовал и подстерегал, ликуя, таинственную кривую ленинской прямой

Лишенные кормильцев [конфискованных лошадей], мужики, чувствуя в себе прилив горькой храбрости и зная, что храбрости ненадолго хватит, спешат безо всякой надежды надерзить начальству, богу и своей жалкой доле

Правда всякую ноздрю щекочет.

Я видел сны и женщин во сне, и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло.