Цитаты из книги The Plot Against America

- Больнее всего? - повторил он. - Больнее всего было, когда папа прищемил мне палец автомобильной дверцей, а было мне тогда шесть лет от роду. - Он рассмеялся, поэтому и я рассмеялся. - А папа и говорит, когда я разревелся, а ростику я был во-от такого: "Прекрати, слезами горю не поможешь". - Все еще - но уже беззвучно - смеясь, Элвин продолжил: - Но хуже, чем боль, другое. Это ведь мое последнее воспоминание о нем. Позже в тот же день он просто упал и умер.

- Иногда сам не знаешь, что делаешь и почему. - Сказал это я. Да что я понимал? Однако я возразил дяде Монти. - Не знаешь, почему, а все равно делаешь. Потому что не можешь иначе.

И все время, пока я упивался своими страхами, мы поворачивали за угол, потом за другой, переходили через улицу, крались в тени деревьев, чтобы остаться незамеченными, - и вот наступал кульминационный момент: человек, которого мы преследовали, доходил до какого-то здания, и мы видели, как он отпирает дверь и заходит к себе домой.

- Пойду-ка я помогу Бесс. - Но прозвучало это как "Пойду-ка я выброшусь из окна".

Только одно: ты из тех евреев, что боятся собственной тени.

"Никогда не отказывайся от работы - и ты с ней непременно справишься", - под таким девизом воспитывали нас и отец, и мать.

"Гордость собственника", такого было его любимое выражение, передающее идею, конкретную, как хлеб для кормильца семьи, одержимого не стремлением к карьере или тягой к роскоши, а элементарной добычей насущного необходимого.

Именно трудолюбие отличало наших соседей куда больше, чем вероисповедание.

Тебе ведь делали обрезание, верно? — Он принялся раскачивать меня у себя на ноге, то поднимая ее, то опуская. — Ты ведь знаешь, что такое обрезание, верно? — Это когда удаляют крайнюю плоть, — ответил я. — А куда ее потом девают, тебе известно? Вот отрезали тебе кончик, а дальше что? — Не знаю, — признался я. — Так вот знай! Оставляют твой кончик, еще чей-то, потом еще, а когда накопится много кончиков, сдают их в ФБР, а Бюро делает из них своих агентов.

Я был безутешен. В моем воображении альбом находили целые орды сирот и разрывали его по листочку своими грязными лапами. Я представлял себе, как они выдирают марки из классеров и пожирают их, и топчут их ногами, и спускают их в унитаз в своем чудовищном общежитии. Они возненавидели альбом, потому что он принадлежал не им, они возненавидели альбом, потому что им не принадлежало ничто на свете.

— Но никто, — заорал в ответ Сэнди, — никого не крадет. Для меня это великий шанс! Это выгодно. «Ищет выгоды — значит, оппортунист», — подумал я, но, разумеется, промолчал.

— Я тебе не верю, малыш, — ответил Элвин, и, поскольку я был ему не чета, я перестал себе верить сам.

-  Не надо так говорить. -  Как это «так»? -  О Линдберге. -  А в чем дело? Я говорю то, что думаю... И ты призываешь меня держать язык за зубами, словно мы с тобой не в столице США, а в нацистском Берлине!

Наслаждение антисемитизмом - вот что происходит в этой пивной. Я представил, что все на свете нацисты целыми днями вливают в себя жидкий антисемитизм кружка за кружкой, как панацею, как целебный бальзам, как средство от всех напастей.