Вот в чем дело. Я понял. Это не важно, когда речь идет об игрушках. Но потом становится очень важным. Мы не осмеливаемся давать людям выбирать.
– Потому что это небезопасно?
– Да, именно, – подтвердил Джонас. – Что, если бы человек сам выбирал себе супруга? И ошибся в выборе? Или, – продолжил он, посмеиваясь над абсурдностью предположения, – люди сами выбирали бы себе работу?
– Это кажется опасным, – сказал Дающий.
– Очень опасным. Такое даже представить себе сложно. Нам действительно нужно защищать людей от неправильного выбора.
– Так безопасней?
– Да, – согласился Джонас. – Гораздо безопасней.

— Отец, Мать, — неуверенно начал Джонас за ужином. — Хочу вас спросить кое о чем.
— О чем, Джонас? — спросил Отец.
Джонас зарделся от смущения. Всю дорогу от Пристройки он репетировал, как сделает это, но теперь все равно с трудом заставил себя произнести:
— Вы меня любите?
Повисло неловкое молчание. Затем Отец рассмеялся.
— Да, Джонас. Не ожидал от тебя такого. Нужно правильно употреблять слова.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Джонас. Он не был готов к такой реакции.
— Твой Отец хочет сказать, что ты выбрал слишком общее слово, настолько бессмысленное, что его давно уже никто не употребляет, — мягко объяснила Мать.
Джонас уставился на них. Бессмысленное? Он не знал ничего более наполненного смыслом, чем это воспоминание.
— Коммуна не сможет нормально функционировать, если употреблять слова как попало. Ты мог спросить «Вы мной довольны?». И мы бы ответили «Да», — сказала Мать.
— Или, — продолжил Отец, — ты мог бы спросить «Вы гордитесь моими достижениями?». И мы от всего сердца сказали бы «Да».
— Теперь ты понимаешь, что слово «любить» совершенно неуместно? — спросила Мать.
Джонас опустил голову.
— Да, спасибо, теперь я понимаю.
Он первый раз солгал родителям.

Дающий подошел к громкоговорителю и включил его.
— Да, Принимающий. Чем могу помочь?
— Сообщите Семейной Ячейке нового Принимающего, что он остается у меня на ночь для дополнительного обучения.
— Конечно, сэр. Спасибо за указания, — сказал голос.
— Конечно, сэр. Конечно, сэр, — пробормотал Джонас с издевкой. — Конечно, сэр. Все сделаю, сэр. Буду убивать людей, сэр. Старых? Новорожденных? Как скажете, сэр. Буду счастлив убить их, сэр. Спасибо за указания. Чем могу по… — Он просто не мог остановиться.

«Я разозлилась, потому что один мальчик нарушил правила на игровой площадке», — сообщила как-то Лили, сжав кулачок, чтобы продемонстрировать свое недовольство. Члены семьи — и Джонас тоже — обсудили, как и почему он это сделал, объяснили Лили, что у этого мальчика были причины нарушить Правила и что надо быть терпимее к остальным. Лили разжала кулак, ее злость исчезла.
Но теперь Джонас знал, что никакой злости Лили не испытывала. Нетерпение, раздражение — вот, что она ощущала. Джонас в этом не сомневался, ведь теперь он понимал, что такое настоящая злость. В воспоминаниях он испытал на себе, что значат несправедливость и жестокость. В ответ на них его накрывала волна ярости — такое не обсуждают тихим вечером за ужином.
«Сегодня мне было грустно», — говорила Мать, и все утешали ее.
Но теперь Джонас знал, что такое настоящая грусть. Он испытал скорбь. Он знал, что скорбь не развеешь утешениями. Эти эмоции были гораздо глубже, и о них не нужно было рассказывать. Их можно было почувствовать. И вот сегодня он чувствовал счастье.

С самого детства, с первых уроков языка его учили никогда не лгать. Обучение правильному языку во многом строилось именно на этом. Например, когда Джонас был Четырехлетним, он прямо перед школьным обедом сказал «я умираю от голода». Тотчас же его отвели в сторону, чтобы преподать урок Правильного Употребления Слов. Он не умирает от голода, объяснили ему. Он просто голодный. Никто в коммуне никогда не умирал, не умирает и не умрет от голода. Сказать «я умираю от голода» значит солгать. Случайно, но солгать. Правильный язык нужен, чтобы случайно не солгать, употребив неподходящее слово.

Открытое пространство под ярко-голубым небом. Редкая трава, несколько кустов, камни, крепкие невысокие деревья. Он слышал какой-то треск, он получил слово — «ружья». Затем крики, глухой звук падения и треск сломанных веток. Потом он услышал перекликающиеся голоса и решился выглянуть из-за куста, за которым прятался. Дающий рассказывал Джонасу, что когда-то кожа была разных цветов, — и правда, у двоих из мужчин кожа была темно-коричневой, а у остальных — светлой. Он подошел поближе и увидел, как мужчины вырезают бивни у неподвижно лежащего на земле слона и уносят их, забрызганные кровью.
Джонас никогда не видел такого красного цвета, он был переполнен этим новым красным.
Затем мужчины сели в машину и уехали — из-под колес летели камешки. Один попал ему в голову. Джонас надеялся, что на этом все закончится, но воспоминание продолжилось.
Теперь он увидел другого слона. Тот выбрался из-за деревьев, очень медленно подошел к изувеченному телу и посмотрел на него. Огромным хоботом он потрогал труп, потом дотянулся до дерева, с треском оторвал несколько веток и накрыл ими разодранную плоть.
Наконец он вскинул массивную голову, поднял хобот и заревел в пустоту. Джонас никогда не слышал ничего подобного. В этом звуке слились печаль и ярость, и казалось, ему не будет конца.

— Так много хороших воспоминаний, — повторял Дающий.
Джонас ему верил. Он уже получил множество счастливых воспоминаний.
Он видел празднование дня рождения, когда именинником был только один ребенок, так что теперь он понимал, каково это — быть отдельным, особенным человеком и гордиться этим.
Он посещал музеи и видел картины, наполненные всеми цветами, и каждый он мог назвать.
В одном радостном воспоминании он скакал на вороном коне по полю, которое пахло мокрой травой. Они остановились у ручья и вместе пили холодную чистую воду. Теперь он многое понимал про животных, а когда конь поднял голову и уткнулся Джонасу в плечо, узнал про особую связь животных и людей.
Он гулял по лесу, он сидел ночью у костра. Воспоминания дали ему знания о боли одиночества, но теперь он понял, что уединение может приносить и радость.