Смоковница

Я и не заметил, что прибавил шагу. Наверное, это оттого, что мысли мои буксуют, и я движением хочу вырваться из застоя.

Если б я мог так простодушно радоваться жизни, я был бы счастлив. Но я не могу. Я сразу заглядываю в конец и спрашиваю: а какой в этом смысл? Я ищу смысла в большом и малом - даже в собственном смехе.

Сурея прочтет телеграмму и скажет: циник. Она скажет это про себя, потому что обо мне она говорит только с собой.

Впрочем, завтра, может быть, я этого не скажу. Не каждый день умирает Фирангиз...Завтра всё уляжется, и я опять стану самим собой - кандидатом Сабиром Меликовым, постояльцем пансионата Иосифа Басса.

-Тебе когда-нибудь хотелось,-спросила она вдруг Фатьму, не поворачиваясь,-выйти ночью погулять по улицам, когда снег только выпал и все кругом белым-бело?- Она спросила и опомнилась, испугавшись собственных слов: ведь так можно затронуть самые, как говорится, тайные струны в душе Фатьмы, которых никому нельзя трогать. И она виновато посмотрела на дочь.

Говорят, лиса попадает в капкан потому, что слишком много знает. Но эта Лиса знала еще больше и все равно никак, ну никак не попадалась в капкан! Хитрая была, изворотливая, чертовски ловкая....

...в Шуше она не впервые, очень любит эти места, скучает без них, буквально влюблена в шушинский ханский дворец и мечеть, а какова крепостная ограда — ведь это же само совершенство, бездна вкуса, и как удачно расположены все здания, как хорошо вписываются в окружающий ландшафт; поистине древние архитекторы лучше нас понимали, что здание должно дополнять природу, а не противоречить ей, а теперь такую вот очевидную мысль приходится отстаивать на ученых заседаниях.

Мелодия кеманчи, рожденная длинным смычком хромого Дадаша, звучала сегодня как-то особенно в прозрачном вечернем воздухе. В этой мелодии было что-то от светлого журчания родников, от мягких прикосновений цветов и трав, от очень отдаленного звона цикады. Большая голова хромого Дадаша на длинной, как у жирафа, шее раскачивалась в такт движениям его руки, а в печальных черных глазах с длинными ресницами отражалось, как в зеркале, то, о чем пела кеманча.

Ужас, как рано зимой темнеет, еще нет и пяти часов, а уже темно. Усач зажег свет в минарете - окошко сверху похоже на глаз: как будто одноглазый дракон смотрит в мир.

Вот уже три месяца, как эту мечеть отдали под обувную фабрику. Раньше было хорошо - в ней помещалось тихое управление глухонемых. Но глухонемые переехали в новое здание, вместо них появились сапожники, и посадили этого усача у окна, как Аллаха на небе.

И летом, и зимой слушала Зубейда голос моря. Когда она уезжала в Баку или куда-нибудь еще, конечно, она скучала и по этому песку, и по этим скалам, и лозам во дворе, и по своим абрикосовым, айвовым, гранатовым, инжировым деревьям скучала, но прежде всего, больше всего она скучала по голосу моря.

любые слова - уже разговор, а у меня нет никакой потребности в разговоре с Мелеке-ханум.

Самый лучший собеседник у человека - он сам. Человека может хорошо понять только один человек - он сам. Это мое убеждение, и обосновано оно всем опытом моей сорокадвухлетней жизни.

Я не боюсь одиночества. Когда человек остается наедине с самим собой, мне это нравится. Ведь я - самый лучший собеседник для себя. Никто не поймет меня лучше, чем я сам. Впрочем, и я не пойму другого человека так, как он поймет себя сам. Одиночество - условие подлинно человеческой жизни.